На Главную страницу

М. Байджент,  Р. Лей,  Г. Линкольн • СВЯЩЕННАЯ ЗАГАДКА


6.ВЕЛИКИЕ МАГИСТРЫ И ПОДЗЕМНАЯ РЕКА

Третий список из «Секретных досье»1 – это последовательное перечисление великих магистров Сионской Общины или же, если использовать старое французское слово, которое еще употребляется, – «навигаторов», «перевозчиков».

Этот список представлен следующим образом:

Жан (Иоанн) де Жизор

1188 – 1220

Мари де Сен-Клер

1220 – 1266

Гийом де Жизор

1266 – 1307

Эдуар де Бар

1307 – 1336

Жанна де Бар

1336 – 1351

Жан де Сен-Клер

1351 – 1366

Бланш д'Эврё

1366 – 1398

Никола Фламель

1398 – 1418

Рене Анжуйский

1418 – 1480

Иоланда де Бар

1480 – 1483

Сандро Филипепи

1483 – 1510

Леонардо да Винчи

1510 – 1519

Коннетабль Бурбонский

1519 – 1527

Фердинанд де Гонзаг

1527 – 1575

Луи де Невер

1575 – 1595

Роберт Флудд

1595 – 1637

И. Валентин Андреа

1637 – 1654

Роберт Бойл

1654 – 1691

Исаак Ньютон

1691 – 1727

Чарльз Рэдклифф

1727 – 1746

Карл Лотарингский

1746 – 1780

Максимилиан Лотарингский

1780 – 1801

Шарль Нодье

1801 – 1844

Виктор Гюго

1844 – 1885

Клод Дебюсси

1885 – 1918

Жан Кокто

1918 –

Прочитав этот список, мы снова засомневались. Ведь он содержит имена, причастные к оккультизму, что признано официально, и включает другие, кто не мог бы явно иметь ничего общего с членами президиума тайного общества. Кроме того, это именно те имена, на которые так легко ссылаются некоторые современные организации, озабоченные тем, чтобы придать себе вид достоверности; так, калифорнийские розенкрейцеры объявляют себя потомками знаменитых представителей западной культуры, а именно: Данте, Шекспира, Гете...

Некоторые имена из этого списка, однако, не вызывают удивления. Никола Фламель был одним из самых известных алхимиков средневековья, Роберт Флудд, философ XVII в. – специалист по тайным наукам, что же касается его немецкого современника Иоганна Валентина Андреа, автора труда или трудов, давших начало знаменитому мифу о Христиане Розенкрейце, то с ним мы уже встречались. Другие имена не менее знамениты: Леонардо да Винчи, Сандро Филипепи (более известный как Боттичелли), Роберт Бойл и Исаак Ньютон – блестящие ученые; Виктор Гюго, Клод Дебюсси и Жан Кокто – все они были замечательными личностями в культурной жизни своей эпохи.

Тем не менее, по этому поводу возникает вопрос. Мыслимо ли, что люди с такой известностью могли выполнять функции великих магистров тайного ордена так, что никто и никогда об этом и не подозревал? В самом деле, можно ли вообразить Ньютона или Кокто вступившими на таинственный путь герметической мысли?.. Но продолжим.

Список включает не только известные имена, но и другие, более неизвестные как обыкновенному читателю, так и опытному историку: Гийом де Жизор, например, который в 1306 г. сделал Сионскую Общину «герметическим франкмасонством», и его дед, Жан (Иоанн) де Жизор, первый великий магистр ордена после рубки вяза и отделения от тамплиеров в 1188 г.

Жан де Жизор, безусловно, существовал. Он родился в 1133 г., умер в 1220 г., и его имя упоминается во множестве грамот. Богатый и могущественный, хозяин знаменитой нормандской крепости, где много раз встречались короли Франции и Англии, до 1193 г. он был вассалом английского короля, страны, где у него, впрочем, имелись земли в Сассексе и усадьба в Тичфилде, в Хэмпшире.2 Согласно «Секретным досье», которые, правда, не уточняют причины, он встречался в 1169 г. в Жизоре с Томасом Беккетом; встреча вполне возможна, ибо Беккет как раз в этом году ездил в Жизор,3 но конкретно проверить это не удалось.

Что же такого сделал этот безвестный Жан де Жизор, который оставил Истории только свое имя и свой титул, который не создал ничего грандиозного, что он заслужил пост великого магистра ордена Сиона? Ничего, если, конечно, не считать – и это единственное объяснение – его присутствия на густом и сложном генеалогическом древе, сок которого есть не что иное, как кровь самих Меровингов... Да, Жан де Жизор, так же как и остальные личности, упомянутые в списке, принадлежал – условие необходимое и достаточное – к этому знаменитому роду, который дал ордену много великих магистров.

В самом деле, орден Сиона выбирал своих верховных вождей из двух различных источников. Во-первых, как мы уже видели, среди самых известных личностей, принадлежавших к миру науки или искусства, во-вторых, среди членов определенного рода, имеющего в своих жилах знатную, даже королевскую кровь. Эти последние, как правило, были персонажами второстепенными, сегодня канувшими в забвение (например, живший в XVIII в. Карл Лотарингский, деверь императрицы Марии-Терезии, прославившийся своей непригодностью к сражениям и постоянно направляемый великим Фридрихом Прусским).

Бесспорную достоверность этому списку великих магистров Сиона придает именно посредственность некоторых его членов. Действительно, разве автор выдуманной генеалогии не ввел бы в нее более замечательных персонажей, чем эти не очень-то блестящие аристократы? Таким образом, Сионская Община предстает перед нами осененная реализмом и простотой; она далека от того, чтобы вверять свою судьбу только гениям, мудрецам или святым, короче, людям необыкновенным, но кажется, что она выбирает решительно людей без исключительной судьбы, следуя сбалансированной и умеренной «дозировке».

В общем, если бы этот список был придуманным, то он содержал бы лишь знаменитые имена. Например, Данте, Микеланджело, Гете или Толстой лучше соседствовали бы с Винчи, Ньютоном и Виктором Гюго, чем неизвестные Эдуар де Бар или Максимилиан Лотарингский. Не предпочтительнее ли были бы Байрон или Пушкин такому менее значительному писателю, как Шарль Нодье? Жид или Камю, имеющие международное признание, вместо Жана Кокто, поэта несколько двусмысленного? И что сказать, наконец, об отсутствии, например, Пуссена, чья связь с интересующей нас загадкой была уже в достаточной степени установлена?..

Вот сколько появилось вопросов, не дающих нам покоя и требующих с нашей стороны очень глубокого изучения. Каждое процитированное имя должно было подвергнуться самой строгой проверке как в плане биографическом, так и в плане деятельности и поступков заинтересованных людей. Потом мы сформулировали четыре следующих вопроса:

  • Имел ли место личный, прямой или непрямой контакт между каждым предполагаемым великим магистром, его предшественником и его преемником?
  • Существовала ли связь, кровная или какая-либо другая, между каждым великим магистром и семьями, фигурирующими в генеалогиях «документов Общины» и, как предполагается, принадлежащих к роду Меровингов, в частности, к герцогскому Лотарингскому дому?
  • Был ли связан каждый из великих магистров с Ренн-ле-Шато, Жизором, Стенэ, обителью Сен-Сюльпис и другими местами, обнаруженными в ходе нашего расследования?
  • Так как орден Сиона определил себя как «герметическое франкмасонство», был ли каждый великий магистр замечен в склонности к герметической мысли и поддерживал ли он отношения с тайными обществами?

Достать документы по великим магистрам до 1400 г. было трудным делом, если не сказать невозможным, но они открыли нам удивительные подробности, касающиеся последователей. Так, мы обнаружили, что большинство из них имело действительно более или менее тесные связи с одним или несколькими вышеупомянутыми местами, а именно: Ренн-ле-Шато, Жизор, Стенэ или Сен-Сюльпис. Кроме того, некоторые из них имели ту же кровь, что и представители Лотарингского дома, или же были связаны с ним каким-то другим образом, как, например, Роберт Флудд, который являлся наставником сына герцога Лотарингского. Мы обнаружили также, что, начиная с Никола Фламеля, каждый из великих магистров Сиона без исключения был сторонником герметической мысли и входил в какое-либо тайное общество, даже такие, как Бойл и Ньютон, которых никто даже не заподозрил бы в причастности к таким учреждениям. Наконец, в большинстве своем великие магистры имели прямую или косвенную связь через посредство общего друга с тем, кто ему наследовал; единственный разрыв в этой цепи произошел между Максимилианом Лотарингским и Шарлем Нодье во время Французской революции.

Разумеется, в пределах одной главы невозможно изучить в подробностях каждого великого магистра Сионской Общины. Впрочем, некоторые из них выходили из безвестия только благодаря эпохе, во время которой они жили, и определение их точного места повлекло бы целую серию отступлений на забытые уже пути Истории. Что касается других, то невозможно обосновать роль, которую они играли, на нескольких страницах. В приложении мы привели всю касающуюся их информацию, устанавливающую связи, которые они могли иметь между собой, чтобы более широко обрисовать социальную и культурную атмосферу, в создании которой они коллективно приняли участие под эгидой Сионской Общины.

Рене Анжуйский

Рене Анжуйский, «добрый король Рене», одна из самых знаменитых фигур европейской цивилизации проторенессанса заслуживает того, чтобы мы ненадолго задержали внимание на его очаровательной персоне.

Он родился в 1408 г. и за время своего существования собрал невероятное количество титулов, среди которых самыми замечательными являются титулы графа де Бара, Провансальского, Пьемонтского и де Гиза, герцога Калабрийского, Анжуйского и Лотарингского, короля Венгрии, Неаполя и Сицилии, Арагона, Валенсы, Майорки и Сардинии, и, наконец, самый главный из всех – титул короля Иерусалима. Хоть он и был чисто номинальным, однако же был принят всеми европейскими монархами, и восходит он прямо к Годфруа Бульонскому.

Жизненный путь Рене Анжуйского, одна из дочерей которого, Мария, в 1445 г. вышла замуж за Генриха VI Английского и сыграла важную роль в войне Алой и Белой Розы, кажется, очень рано пересекся с жизненным путем Жанны д'Арк, причем весьма таинственным способом. Жанна, родившаяся в Домреми, что в герцогстве Бар, в самом деле была подданной Рене. В первый раз она появляется в Истории в Вокулере, на берегу Мезы, недалеко от своего родного городка, чтобы объявить коменданту крепости о «божественной миссии», которой она облечена: спасти Францию от английских захватчиков и обеспечить дофину королевский венец. Она должна присоединиться к нему в Шиноне, но сначала ей надо встретиться с герцогом Лотарингским, тестем и двоюродным дедом Рене.

Герцог удостоил ее аудиенции в своей столице, Нанси, по слухам, в присутствии Рене Анжуйского, и когда герцог Лотарингский спросил ее, что ей угодно, Жанна ответила просто, несколькими словами, которые, однако же, озадачили многих историков: «Вашего зятя, коня и несколько храбрых мужчин, чтобы повести меня во Францию...»4 Многие долго спекулировали на истинной природе связей, соединявших Рене и Жанну. Если верить кое-кому-но откуда у них такие сведения? – они были любовниками, ибо неоспорим тот факт, что с самого начала миссии Жанны Рене находился рядом с ней, что он присоединяется к ней позже при дворе дофина в Шиноне, что он также сопровождает ее на штурм Орлеана.5 Но в дальнейшем История постаралась стереть из жизни Жанны д'Арк все следы Рене и не дает никаких уточнений по поводу поступков и действий в период между 1429 и 1431 г.г. – период, являющийся апогеем карьеры Жанны, принятым всеми молчаливо, но без всяких доказательств того, что Рене в то время не покидал герцогского двора в Нанси.

Но вернемся в Шинон, где Рене оказался рядом с Жанной и где при дворе на переднем плане блистала Иоланда Анжуйская. Действительно, именно Иоланда постарается оказывать минимум поддержки болезненному и бесцветному дофину; именно Иоланда быстро становится покровительницей Жанны, несмотря на всеобщее колебание; именно Иоланда убеждает дофина видеть в Жанне спасительницу, на роль которой она претендует; наконец, именно Иоланда устраивает свадьбу дофина со своей собственной дочерью. А Иоланда – не кто иная, как мать Рене Анжуйского...

Чем дальше мы углубляемся в эти подробности, тем менее естественной представляется нам карьера Жанны д'Арк, как если бы кто-то снова в тени дергал за ниточки Истории и извлекал выгоды из народной легенды о «Лотарингской девственнице», ловко играя на психологии толпы, организовал «миссию» Орлеанской девы. Не обязательно, что отсюда вытекает существование тайного общества, но оно становится весьма вероятным, а особенно вероятным – под руководством Рене Анжуйского.

Рене и тема Аркадии

Судьбы Жанны и Рене разошлись, и каждый пошел своей дорогой. Последуем вновь за герцогом Анжуйским. В отличие от многих своих современников, его образ меньше похож на воина, чем на придворного и поэта. Любитель искусства, литературы и миниатюрной живописи, имеющий очень развитый ум в этот готический век, он напоминает скорее утонченного принца итальянского Возрождения. Просвещенный меценат, он оказывает покровительство артистам, как Никола Фроману, ученым, как Христофору Колумбу, сам сочиняет стихи, мистические аллегории – он автор «Cueur d'amour espris», а также правил состязаний на турнирах. Занявшись эзотерическими науками, он содержит одного еврейского астролога, врача и кабалиста по имени Жан де Сен-Реми, который, возможно, был дедом знаменитого Нострадамуса...

Но кроме всего прочего, Рене Анжуйский любит рыцарство и романы о короле Артуре и Святом Граале. Он очень горд тем, что имеет роскошный кубок из красного порфира; он объявляет, что это – кубок времен свадьбы в Кане Галилейской. Это необыкновенное приобретение он сделал в Mapселе, куда, по преданиям, приплыла Магдалина со своим драгоценным ковчежцем. В других письменных источниках также говорится о кубке, принадлежавшем Рене – о том же самом? – на котором была выгравирована таинственная надпись:

Qui bien beurra,
Dieu voira

Qui beurra tout d'une, baleine,
Voira Dieu et la Madeleine6 *

Итак, вполне разумно видеть в Рене одного из предшественников Ренессанса, тем более, что он провел много лет в Италии, где имел в своем владении большие территории, что он поддерживал дружбу с герцогом Сфорца в Милане и с сеньором Флоренции Медичи, что он даже участвовал в несомненно честолюбивых проектах основателя могущественного флорентийского дома, планах, которые должны были наложить известный отпечаток на западную культуру.

Действительно, Рене находится в Италии, когда в 1439 г. сеньор Флоренции посылает своих агентов во все концы света для поисков старинных рукописей и в 1444 г. открывает первую в Европе публичную библиотеку – библиотеку Сан-Марко, отобрав таким образом у Церкви монополию на культуру. В первый раз и благодаря ему все великие произведения античной философии, например, труды гностиков и герметиков, были переведены и, следовательно, стали доступны всем. В первый раз в Европе за семьсот лет греческий язык стали изучать в университете Флоренции. Наконец, сеньор Флоренции приказывает создать центр по изучению трудов пифагорейцев и платоников, который, в свою очередь, позволил появиться на свет множеству других академий на всей территории Апеннинского полуострова.

Если мы не знаем, какова в точности была роль Рене Анжуйского в создании этих культурных очагов в Италии, то, во всяком случае, кажется, именно благодаря ему ими была принята одна из его любимых символических тем – тема Аркадии, аллегории, которая появилась в первый раз в западной постхристианской культуре.

Итак, в 1449 г. Рене вместе со своим двором находится в своей резиденции в Тарасконе, где он занимается постановкой целой серии «Действ» своего собственного сочинения – нечто среднего между фигурами турнира и маскарада, во время которых рыцари состязаются и представляют что-то похожее на драму. Самая известная из них называется «Действо о пастушке», и в ней играет любовница короля, воплощающая все романтические и философские символы аркадийской фигуры. Она председательствует на турнире, где рыцари, скрывшиеся под аллегорическими масками, символизируют конфликт различных идей и систем ценностей в пасторальной атмосфере, свойственной Аркадии, напоминающей церемониал Круглого стола и тайну Святого Грааля.

Помимо произведений Рене Анжуйского, Аркадия встречается в образе фонтана или могилы, и оба неотделимы от подземной реки. Эта река всегда отождествлялась с рекой Алфиос, которая протекает через местность, расположенную в Греции и называющуюся Аркадией, прежде чем уйти под землю, пересечь море, не смешавшись с его водами, чтобы снова выйти на поверхность в Сицилии и соединиться с водами фонтана Аретузы. От античных времен до «Кубла-Хан» Кольриджа обожествленная река Алфиос считалась священной, ибо ее название имеет общий корень с греческим словом «Альфа», что, как известно, означает первопричину, источник, начало.

Эта подземная река, аллегория «подземных» преданий, скрытых от взгляда профана под различными формами эзотерической мысли, кажется, обрела для короля Рене очень большое значение. Символ невидимого знания, тайны, передаваемой от поколения к поколению по ритуалу – не мог ли он также внушить идею какого-то непризнанного потомства, рода, не прервавшегося до сих пор?

Впрочем, тема Аркадии и ее подземной реки вдохновляли не только Рене Анжуйского. В 1502 г. в Италии вышла в свет книга, длинная пастораль под названием «Аркадия», влияние которой в области литературы и искусства окажется очень большим. Его автор, Якопо Саннадзаро, возможно, был сыном Жака Саннадзаро, который несколькими годами раньше принадлежал к итальянскому окружению Рене Анжуйского. Эта же поэма в 1553 г. будет переведена на французский язык и – странный факт – снабжена посвящением кардиналу де Ленонкуру, один из потомков которого в XX в. составит генеалогии «документов Общины»...

В заключение вспомним, что «Аркадией» также называется пасторальный роман, опубликованный англичанином Филиппом Сиднеем7, и что в Италии она вдохновляла знаменитого Торквато Тассо, чей «Освобожденный Иерусалим» рассказывает о взятии святого города Годфруа Бульонским. Но только в XVII в., в творчестве Никола Пуссена, а особенно в «Пастухах Аркадии», эта тема, бесспорно, достигает своего апогея.

Таковы эти внушенные символическим образом «подземной реки» идея традиции, иерархия ценностей, может быть даже, тщательно скрытое послание. Ибо эта река, невидимая для простых смертных, известна некоторым знатным семьям, которые прямо или косвенно фигурируют в генеалогиях «документов Общины». Таким образом, эти семьи передают их смысл и символ тем, кому они покровительствуют в области искусства, как ранее Рене Анжуйский передал их Сфорца, Медичи и Гонзагам, которые дали двух великих магистров ордену Сиона – Ферранте и Луи де Гонзагов, а также герцога Неверского. Отсюда образ «подземной реки» проник в творчество самых знаменитых художников и поэтов того времени, среди которых на первом месте – Боттичелли и Леонардо да Винчи.

Манифесты розенкрейцеров

Как мы видели, первый манифест розенкрейцеров появился в 1614 г., следующий – спустя год, и оба они знаменуют рождение знаменитого мифа, влияние которого распространится на весь XVII в. Они немедленно провоцируют со стороны Церкви, в особенности иезуитов, сильную негативную реакцию, но зато вызывают исступленный восторг у либеральных протестантов Европы. Среди главных представителей традиции розенкрейцеров надо, разумеется, назвать Роберта Флудда, шестнадцатого великого магистра Сионской Общины, с 1505 по 1637 г.г.

В манифестах подробно рассказывается история легендарного Христиана Розенкрейца8 и «тайного и невидимого» братства посвященных французов и немцев, выходцами из которого они себя объявляют. В то же время они обнародуют грандиозные проекты – перестройка мира и человеческого сознания согласно великим принципам эзотерической мысли, приход к власти духовной свободы, когда человек, отбросив все преграды, получит доступ к недоступным до сих пор «тайнам природы» и станет хозяином своей судьбы в совершенной гармонии с космическими законами. Наконец, в них содержатся пылкие декларации, направленные против католической Церкви и Священной Римской империи.

Мы также уже видели, что эти первые проявления идей розенкрейцеров приписывают сегодня немецкому теологу Иоганну Валентину Андреа, великому магистру Сиона после Роберта Флудда, или, в самом крайнем случае, одному из его собратьев. Действительно, позже Андреа признается, что третий манифест от 1616 г. – «Химическое венчание Христиана Розенкрейца», – анонимный, как и два предыдущих, он сочинил сам.

В данном случае речь идет о сложной герметической аллегории, которая окажет влияние на «Фауста» Гете, и где мы найдем отзвуки трудов английского эзотериста Джона Ди, который вдохновил Роберта Флудда, романы о Граале и о рыцарях Храма. Таким образом, имеется много вопросов по поводу белой туники, украшенной на плече красным крестом, Христиана Розенкрейца или же еще одной принцессе «королевского рода», дочиста ограбленной маврами, которую выбрасывает на берег в деревянном сундуке и которая после многочисленных перипетий кончает тем, что выходит замуж за принца и возвращает себе свое наследство.

Ведь если предпринятые расследования насчет Андреа сообщают нам, что между ним и генеалогиями «документов Общины» связи достаточно далекие, то, напротив, они устанавливают совершенно ясно, что он был близок к Фридриху V, Придворному электору, племяннику главы протестантов Генриха де ла Тур д'Овернь, виконту Тюреннскому и герцогу Бульонскому, а сам он являлся родственником семьи Лонгвиль, которая очень часто встречается в документах и в наших поисках. (Это тот Генрих де ла Тур д'Овернь, который с большими трудностями взял в 1591 г. город Стенэ).

Итак, в 1613 г. Фридрих V женится на Елизавете Стюарт, дочери Якова I Английского, внучке Марии, королевы Шотландской и правнучке Мари де Гиз, принадлежавшей к младшей ветви Лотарингского дома. Сто лет назад Мари де Гиз вышла замуж за герцога де Лонгвиля, а после его смерти – за Якова V Шотландского, создав таким образом династическую связь между семьями Стюарт и Лотарингов. Поэтому, как и трое следующих за ним великих магистров Общины, Андреа не скрывает своего интереса к королевскому трону Шотландии: герцогский дом Лотарингов был тогда очень ослаблен, и Сион моментально предпочел довериться всемогущим Стюартам.

Как бы то ни было, после свадьбы с Елизаветой Придворный электор собирает в своей столице, Гейдельберге, двор, страстно увлеченный эзотеризмом. Фрэнсис Ятс упоминает, что культура, развивающаяся там, прямо выходит из Ренессанса, но она явно отмечена новыми веяниями, и вокруг электора четко вырисовывается движение, пытающееся придать герметической мысли политико-религиозное проявление.9

Если Фридрих V играет большую роль в проповедовании идей розенкрейцеров, то, кроме того, он кажется облеченным особой духовной и политической миссией, которая несет в себе множество обязательств, но не меньше больших надежд. В 1618 г. он действительно принимает корону Богемии, которую предлагают ему сеньоры-бунтовщики, пытаясь вызвать гнев папы и германской Священной Римской империи и толкая Европу в хаос Тридцатилетней войны. Два года спустя Придворный электор был изгнан в Голландию, а Гейдельберг попал в руки католических войск. Что касается Германии, то она мало-помалу превращается в гигантское поле битвы, театр одного из самых разрушительных и кровопролитных военных конфликтов, пережитых Европой. Но, выйдя из этого конфликта, католическая Церковь почти восстановила свое былое величие времен Средневековья.

В самом сердце этого крайнего беспорядка Андреа создает сеть более или менее «параллельных» обществ под названием «Христианские Союзы». Каждое из этих обществ анонимно руководится принцем, в него входят еще двенадцать членов такого же ранга, разделенных на четыре специализированные группы и действующих в строго определенных сферах.10 Цель этих «Христианских Союзов» – охранять ценности и знания, которым угрожает опасность, особенно недавние научные достижения, объявленные Церковью еретическими. В то же время «Союзы» объявляют себя убежищами и защитниками врагов Инквизиции, неразлучной с католическими армиями и яростно подавляющей малейшие проявления ниспровергающих идей. Множество эрудитов, философов и ученых нашли таким образом убежище в ячейках, созданньк Андреа на местах и, благодаря им, добрались до Англии, где создавалось франкмасонство.

Итак, множество друзей и сторонников Андреа встретились по ту сторону Ла Манша. Например, Самуэль Хартлиб, Адам Коменский, более известный под именем Комениуса, Литературный корреспондент Андреа Теодор Хаак, близкий друг Елизаветы Стюарт, и доктор Джон Уилкинс, бывший личный капеллан Фридриха V и будущий епископ Честерский.

Появившись в Англии, все они без исключения входят в масонские кружки; там мы находим Роберта Морея, члена ложи с 1641 г.; Элиаса Эшмола, специалиста по рыцарским орденам, франкмасона с 1646 г.; юного и рано развившегося Роберта Бойла, члена другого тайного общества11 – Сионской Общины, может быть, раз его имя фигурирует в списке великих магистров после Андреа.

Итак, под покровительством Кромвеля эти английские и европейские умы, собравшись в динамичный ансамбль, создадут «невидимый колледж», названный так Бойлом, как отклик на манифеста розенкрейцеров, и который станет в 1660 г. во время реставрации монархии Королевским Обществом12 под покровительством и при поддержке Карла II Стюарта. Можно разумно заключить, что все его члены – основатели были масонами, и само общество, по крайней мере, в самом начале было чисто масонским. Во всяком случае, более определенным был вклад созданных Андреа «Христианских Союзов» в организацию системы масонских лож в Англии и в Европе.

Но течение «подземной реки», рожденной у ног Рене Анжуйского, здесь не останавливается. Следуя своей дорогой от Бойла до Исаака Ньютона, сменяющих друг друга великих магистров Общины, она теперь погружается в хитрые излучины франкмасонства XVIII в.

Династия Стюартов

Согласно «документам Общины», в качестве великого магистра Сиона за Ньютоном следует Чарльз Рэдклифф. Если в самом начале мы не имели понятия об этой личности, то теперь, мало-помалу, в ходе наших поисков он появляется как одна из скромных, но важных фигур культурной жизни XVIII в.

С XVI в. Рэдклиффы являются влиятельной семьей на севере Англии, и в 1688 г., незадолго до свержения, Яков I пожаловал им титул графов Дервентуотерских. Чарльз родился в 1693 г.; от своей матери он унаследовал королевскую кровь – он являлся внуком предпоследнего Стюарта и кузеном Карла-Эдуарда Стюарта, «добряка принца Чарли», а также Джорджа Ли, графа Личфилда, другого незаконного внука Карла II. Впрочем, почти всю свою жизнь Чарльз Рэдклифф останется верным делу Стюартов.

В 1715 г. это дело возлагается на «старого Претендента», Якова III, бывшего тогда в изгнании в Барле Дюке у герцога Лотарингского. Чарльз Рэдклифф и его старший брат за участие в Шотландском бунте были схвачены и посажены в тюрьму; Джеймс Рэдклифф был казнен, но Чарльзу, которому помог граф Личфилд, удалось бежать из Ньюгейтской тюрьмы, чтобы найти убежище у французских якобитов; затем он становится личным секретарем «молодого Претендента» – Карла-Эдуарда Стюарта.

В 1745 г. этот последний высаживается в Шотландии с химерической идеей восстановить Стюартов на английском троне, а Рэдклифф, пустившийся в дорогу, чтобы присоединиться к нему, снова попадает в плен. Карл-Эдуард Стюарт терпит поражение под Куллоден Муром; несколько месяцев спустя, в свою очередь, под топором палача в лондонском Тауэре умирает Рэдклифф.

Точно известно, что во время своего пребывания во Франции Стюарты щедро жертвовали на развитие франкмасонства. Поэтому их принято считать основателями одной из его особых форм, так называемого, «Шотландского ритуала»: более высокая степень, чем в других масонских системах, более обстоятельное посвящение в специфические тайны, тесные отношения с другими герметическими обществами, считавшимися розенкрейцерскими; этот ритуал, кроме того, претендовал на ведение своей родословной от самых знаменитых и древних членов ордена.

Вполне возможно, что эта форма франкмасонства была обнародована, а, может быть, даже и задумана самим Чарльзом Рэдклиффом, основателем в 1725 г. первой масонской ложи на континенте, в год, когда, возможно, он был признан великим магистром всех французских лож, хотя его имя должно было прозвучать как таковое спустя десять лет, в 1736 г. Таким образом, франкмасонсгво XVIII в. обязано ему больше, чем кому-либо другому.

Однако, начиная с 1738 г. особенно, Рэдклифф будет действовать очень незаметно и всегда использовать посредников, например, загадочного рыцаря Эндрю Рамсея.13

Родившийся приблизительно в 1680 г. в Шотландии, Рамсей, быстро став членом тайного общества филадельфийцев, подружился с близкими знакомыми Ньютона, к которому он испытывает безграничное восхищение, видя в нем мистика, превосходного посвященного, знатока вечных истин, содержащихся в самых древних тайнах.

Но Рамсея и Ньютона соединяет еще одна нить – Жан Дезагюлье, их общий друг, изучающий математику у Никола Фасьо де Дюйе. А Дюйе не скрывает своих симпатий к делу камизаров, еретиков, близких к катарам, подвергшимся в то время страшным преследованиям на юге Франции.

В 1710 г. Рамсей находится в Камбрэ, причем он в самых прекрасных отношениях с мистиком Фенелоном, бывшим кюре из Сен-Сюльпис, ставшей уже бастионом любопытной ортодоксии. Мы не знаем дату, когда Рамсей познакомился с Чарльзом Рэдклиффом, но в 1720 г., будучи горячим сторонником якобитов и наставником Карла-Эдуарда Стюарта, он, вероятно, с ним уже встречался.

Именно тогда Рамсей, несмотря на свои якобитские убеждения, возвращается в Англию, где его быстро принимают в члены Королевского Общества, несмотря на явное отсутствие у него квалификации. В следующем году он вновь приезжает во Францию и усердно посещает собрания масонских лож вместе со своим покровителем принцем де ла Тур д'Овернь, ярым франкмасоном, который назначает его наставником своего сына и дарит ему земельное владение.

В 1737 г. Рамсей публикует свою знаменитую «Речь», делая в ней широкий обзор истории франкмасонства: будущий основной документ ордена, она помещает своего автора в ряд глашатаев его поколения. Не менее вероятно то, что за спиной Рамсея – мы убеждены в этом – следует слышать голос Чарльза Рэдклиффа, который тогда председательствовал в ложе, в лоне которой Рамсей произносит свою речь, и который появляется на его похоронах в 1743 г. Но каковой бы ни была истина, Рамсей, безусловно, являлся связующим звеном между Рэдклиффом и Ньютоном.

Чарльз Рэдклифф умирает в 1746 г., но семена, посеянные им в Европе, продолжают приносить плоды. Действительно, в 1750 г. на сцену выходит новый посол франкмасонства – немец Карл Готлиб фон Хунд. Он утверждает, что был посвящен в 1742 г., за год до смерти Рамсея и за четыре года до кончины Рэдклифа, и что во время посвящения он был обучен новому способу франкмасонства «неизвестными старшими». Эти последние, уточняет он, были сторонниками якобитов, и его посвящение происходило под председательством Карла-Эдуарда Стюарта или одного из его приближенных, вероятно, самого Чарльза Рэдклиффа.

Система франкмасонства, на которую намекает Хунд, вышедшая из «Шотландского ритуала», будет позже названа обрядом «Строгого повиновения» из-за клятвы, требующей беспрекословного послушания «неизвестным старшим» и запрещающей попытки узнать, кто они такие, ибо основной принцип «Строгого повиновения» – существование прямого происхождения от рыцарей Храма, горстка которых выжила во время истребления 1307–1314 гг.

Так как нам уже известно, что папская булла, приказывающая уничтожить орден Храма, никогда не была ратифицирована в Шотландии, и что рыцари нашли там надежное убежище, мы сильно склоняемся к тому, чтобы признать утверждение Хунда справедливым и обоснованным. Впрочем, мы сами определили место кладбища тамплиеров, которое, по всей вероятности, находилось в шотландском графстве Арджилл; самые старинные надгробия относятся к XIII в., а самые свежие – к XVIII в. На первых видны выгравированные скульптуры и символы, идентичные символам, встречающимся в некоторых командорствах Франции и Англии, тогда как на других фигурируют специфические франкмасонские мотивы, свидетельствующие о некоторой степени слияния обоих орденов. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что орден Храма смог выжить в этом пустынном районе Арджилла в Средние века, сначала скрываясь, потом смешиваясь мало- помалу с масонскими гильдиями и древними кланами, чтобы возродиться в XVIII в. под прикрытием «строгих» ритуалов.

К несчастью, Хунд ничего больше не говорит об этой новой форме франкмасонства, в которую, как он утверждал, был посвящен, и таким образом предоставляет своим современникам право считать его шарлатаном и обвинять его в том, что история его посвящения, «неизвестные старшие» и обязательство распространять новый «строгий» ритуал – сплошной вымысел. На это Хунд ничего не может ответить, если только его «старшие» не покинули его по необъяснимым причинам, несмотря на их обещание снова войти с ним в контакт для дальнейших инструкций, и до конца своей жизни он будет заявлять о своей невиновности, утверждая, что его покровители действительно существовали, прежде чем им окончательно исчезнуть.

Невиновность, на которую претендовал Хунд, кажется нам вполне достоверной. В самом деле, он был несчастной жертвой даже не предательства, а стечения обстоятельств, не зависящих ни от чьей воли. В 1742 г., в год его посвящения, якобиты действительно представляли собой на континенте некоторую политическую силу. Но в 1746 г. умер Рэдклифф и многие из его сторонников, другие же были либо в тюрьме, либо в изгнании, иногда так далеко, как далека Северная Америка. Можно было сказать, что дело якобитов проиграно... Если «неизвестные старшие» Хунда не выполнили своих обязательств, то это произошло не по доброй воле, а под давлением политических событий, которые были сильнее их.

Другое доказательство подтверждает не только заявления Хунда, но и «документы Общины». Речь идет о списке великих магистров ордена Храма, которые он получил в собственные руки от своих анонимных собеседников. За единственным исключением в орфографии одного имени, этот список во всех пунктах идентичен списку из «Секретных досье». А мы уже видели, что этот последний был точен настолько, насколько могла позволить лишь конфиденциальная документация, использованная при его составлении, и которая была недоступна несведущей публике. Хунд завладел этим списком в эпоху, когда какое-то количество документов – грамот, прокламаций – имеющихся сегодня в нашем распоряжении, находилось под замком в Ватикане, и получить их было невозможно. По нашему мнению, он вовсе не придумал вмешательство «неизвестных старших», а те, несомненно, знали об ордене Храма много такого, что официально было секретным.

Несмотря на выдвинутые против него обвинения, Хунд не остался в совершенном одиночестве. После провала дела якобитов он нашел нового покровителя и друга в лице германского императора Священной Римской империи Франциска, герцога Лотарингского. Франциск, женившийся в 1735 г. на Марии-Терезии Австрийской, связав таким образом дома Габсбургов и Лотарингов, стал родоначальником новой великой династии. Не будем забывать в связи с этим, что имя его брата Карла тоже фигурирует в списке великих магистров Сиона и следует сразу же после Чарльза Рэдклиффа.

Итак, Франциск Лотарингский был первым европейским принцем, ставшим франкмасоном и не скрывавшим этого. Он был посвящен в Хаге, бывшим бастионом эзотеризма со времен Тридцатилетней войны, а председательствовал на церемонии Жан Дезагюлье. Немного времени спустя, новоиспеченный франкмасон надолго отправляется в Англию, где становится членом на вид вполне невинной организации «Джентльменс Клуб оф Спэлдинг», которую уже посещали Ньютон, Рамсей, Рэдклифф и Александер Поуп...

В последующие годы двор Франциска Лотарингского в Вене определился как столица европейского масонства и интенсивной эзотерической деятельности, сам герцог занимался алхимией в своей лаборатории в императорском дворце в Хофбурге. Наконец, когда умер последний Медичи, он стал великим герцогом Тосканским, и перед его ловкостью в покровительстве флорентийским франкмасонам рухнули все усилия Инквизиции. Через него Чарльз Рэдклифф, основатель первой масонской ложи на континенте, передал долговременное наследие.

Кружок Шарля Нодье

Сравнивая его с известнейшими политическими и культурными деятелями, хочется задать вопрос: с какой стати Шарль Нодье был избран великим магистром Сиона? Писатель довольно скромной значимости, хотя и не лишенный известного шарма, не слишком красноречивый эссеист, не слишком упорный любитель, он вписывается в традицию Гофмана или Эдгара По, не создав по-настоящему своей школы. Но так как в свое время он считался литературным деятелем первого плана, мы увидим, что он войдет в описываемые нами события, по крайней мере, очень неожиданными окольными путями.

В 1824 г. Нодье, будучи уже знаменитым, был назначен главным библиотекарем Арсенала, где собраны все средневековые рукописи, особенно те, которые имеют отношение к оккультным наукам, а именно: тексты, написанные алхимиком Никола Фламелем, одним из первых великих магистров Сиона. Но библиотека Арсенала тоже ревниво охраняет среди своих сокровищ и коллекции кардинала Ришелье, и многие работы по магии и герметической науке, по кабалистической мысли.

Французская революция ограбила все библиотеки и монастыри, какие только смогла. Книги и рукописи были собраны в Париже и присоединены к тем, что Наполеон тысячами возвратил из Ватикана с четкой целью создать великую библиотеку – мечта, которую он долго лелеял. Для этого в Риме он систематически занимался конфискацией всех документов, касающихся ордена Храма, из которых затем только немногие возвратились в папскую резиденцию. Именно этот огромный, прибывший из центра и с различных окраин Франции материал был доверен Шарлю Нодье.

В его работе ему ассистировали двое сотрудников – Элифас Леви и Жан-Батист Питуа (литературный псевдоним – Поль Кристиан), которые вместе с ним захотят возобновить интерес публики к эзотеризму и принять заметное участие в возрождении оккультных наук, которым будет отмечен XIX в. Работа Питуа «История и практика магии» становится Библией студентов, привлеченных этими вопросами. Совсем недавно переизданная в Англии, она и сегодня остается основным трудом в этой области.

Хотя Нодье и был очень занят на своем официальном посту в Арсенале, он, тем не менее, продолжает писать. Одно из его последних произведений, монументальная работа во многих томах, богато иллюстрированная, посвящена главным городам Франции. И большое место отведено эпохе Меровингов – поразительный факт в век, когда этому мрачному периоду Истории уделяется так мало интереса. Длинные параграфы отданы тамплиерам, а Жизору – достаточно большая статья, рассказывающая подробно о рубке вяза. Библиотекарь и писатель, Шарль Нодье в то же время создает в Арсенале блестящий салон, который быстро становится одним из центров парижской литературной жизни. Ему, замечательному оратору, как старшему и более мудрому, все курят фимиам, и он становится любимцем целого поколения молодых писателей. Среди них находится и его ученик и друг Виктор Гюго, будущий вожак новой школы, призванный, согласно «документам Общины», сменить его на посту великого магистра Сиона. Но это не единственная выдающаяся личность кружка. Его окружают и другие, и впоследствии они станут гораздо более знаменитыми, чем их мэтр; речь идет о Франсуа-Рене де Шатобриане, который отправился в паломничество в Рим на могилу Пуссена и возведет надгробный памятник, на котором будет воспроизведена его картина «Пастухи Аркадии»; о Бальзаке, о Делакруа, о Дюма-отце, о Ламартине, о Мюссе, о Теофиле Готье, о Жераре де Нервале и Альфреде де Виньи – все без исключения, подобно поэтам и художникам Возрождения, увлеченные эзотерической мыслью и, в частности, герметической. И все они в равной степени введут в свои произведения мотивы, темы, сноски или намеки на легенды Ренн-ле-Шато. Мимоходом заметим, что в «Путешествии в Ренн-ле-Бэн», вышедшем в 1832 г., мы уже найдем историю о легендарном сокровище, связанном с Бланшфором и с Ренн-ле-Шато; его автор, Огюст де Лабуисс-Рошфор, опубликовал и другую работу – «Любовники – посвящается Элеоноре», титульный лист которой без всяких объяснений украшен следующей надписью: «Et in Arcadia ego»...

Короче говоря, если литературная и эзотерическая деятельность Нодье должным образом вписывается в наше исследование, другой аспект его личности – его постоянная принадлежность к различным тайным обществам – поражает еще сильнее. Действительно, известно, что с 1790 г., в возрасте десяти лет, он входит в группу филадельфийцев14 и что в 1793 г. он основывает другой кружок, может быть, связанный с предыдущим, который принимает самых непримиримых врагов Наполеона. В библиотеке Безансона находится неизвестное эссе, написанное близким другом Нодье, которое было прочитано перед новым кружком, носящим прежнее название филадельфийцев, основанном в 1797 г.15 Это эссе называется «Пастух Аркадии, или Первые звуки сельской флейты».16

Наконец, в 1802 г. в Париже Нодье публично признается в своей принадлежности к тайному обществу, которое он описал как «библейское и пифагорское»,17 и в 1815 г. публикует анонимно весьма любопытную «Историю тайных военных обществ», довольно двусмысленную, где неясны границы, разделяющие действительность и фантастику. Аллегории современных исторических событий, философия и практическая деятельность тайных ассоциаций, быть может, ответственных за падение Наполеона, так ловко переплетены между собой, что невозможно отличить правду от вымысла. В то время тайных обществ было множество, заявляет он там, в частности, добавляя, что одно из них превосходило все остальное, а именно: общество филадельфийцев. Связанный клятвой, он «может сообщить их социальное наименование, но только тем, кому это исключительно предназначено».18 Здесь явный намек на Сион, особенно в нижеследующем довольно неясном отрывке предполагаемой речи, возможно, произнесенной во время собрания филадельфийцев одним заговорщиком, заклятым врагом Наполеона: «Он слишком молод, чтобы связывать себя с вами клятвой Ганнибала; но вспомните, что я назвал его Элиасеном и что я завещаю ему охрану храма и алтаря, если я умру прежде, чем увижу, как падет с узурпированного трона последний из угнетателей Иерусалима... ».19

Итак, когда Нодье опубликовал эту «Историю тайных обществ», отношение к нему резко изменилось. Теперь этим слишком многочисленным подпольным организациям вменялись в вину и вихрь революций, витавший тогда над Европой, и атмосфера страха и смущения, распространившаяся по всему континенту. Им также приписывались малейшие проявления насилия или беспорядка, ничтожнейшие необъяснимые события, наконец, их обвиняли в тайных диверсиях против государственных институтов, верований и даже основ нации. За этим последовала охота на ведьм и суровые кары, которые, будучи часто неправыми, в свою очередь способствовали умножению подрывных действий и скрытой оппозиции. Часто происходящие из чистого воображения, они поддерживали у публики настоящий психоз, который, таким образом, придавал им такое значение, от которого они были так далеки в действительности.

В реальности, достигшей размеров мифа, или в мифе, за которым надо было видеть могущественную реальность, тайные общества сыграли свою первостепенную роль в истории Франции XIX в. Во всяком случае, что касается Шарля Нодье, то он занимает в ней важнейшее место.20

Дебюсси и розенкрейцеры

Вновь возникший во многом благодаря Шарлю Нодье интерес к эзотеризму продержится до конца XIX в. и достигнет своей наивысшей точки в течение последних его лет в Париже. Когда в 1891 г. Беранже Соньер находит в своей церкви в Ренн-ле-Шато таинственные свитки, Клод Дебюсси, согласно списку «Секретных досье», сменил Виктора Гюго на посту великого магистра Сиона.

Дебюсси, как нам кажется, познакомился с Виктором Гюго через поэта Поля Верлена, многие стихи которого он позже положит на музыку. Он, конечно, был членом символистских кружков, неодинаковых по своему качеству, которые тогда дополняли парижскую культурную жизнь, и когда аббат Соньер приезжает в Сен-Сюльпис, чтобы представить найденные им пергаментные свитки своему начальству, он встречается с Дебюсси через Эмиля Оффе и Эмму Кальве. В этих же кружках состоят также Стефан Малларме (его «Послеполуденный отдых фавна» будет положен на музыку Клодом Дебюсси), Морис Метерлинк, чья «меровингская» драма «Пеллеас и Мелизанда» заботами музыканта станет знаменитой оперой, и Виллье де Лиль-Адан, автор «Акселя», «розенкрейцерского» произведения и библии всего символистского движения. Дебюсси напишет либретто и для него, но в 1918 г. смерть помешает ему его закончить. Наконец, не забудем упомянуть знаменитые «вторники» Стефана Малларме, на которых регулярно бывали среди прочих Оскар Уайльд, В. Б. Йеатс, Стефан Джордж, Поль Валери, Молодой Андре Жид и Марсель Пруст.

Но если все эти кружки имели под различными названиями определенный эзотерический аспект, то со своей стороны, Клод Дебюсси посещает и другие, где он сталкивается с величайшими личностями – деятелями оккультных наук. Это такие имена, как Станислас де Гуайта, близкий друг Эммы Кальве и основатель кабалистического ордена Розы и Креста, сатанист Жюль Буа, второй друг Эммы Кальве, и Мазере, который создал знаменитое в то время английское тайное общество «Орден Золотой Зари», и известный всем доктор Жерар Анкосс, написавший под псевдонимом «Папюс»21 работы о гадании на картах. Папюс сам член многих тайных эзотерических обществ, он также друг и доверенное лицо Николая и Александры, царя и царицы России, и в числе его приближенных был библиотекарь из Каркассона Жюль Дуанель. Оба они взяли на себя обязанности епископов лангедокской Неокатарской Церкви, и Дуанель объявляет себя сверх того гностическим епископом Мирпуа, который включает в себя приход Монсегюр, и Але, включающего приход Ренн-ле-Шато.

Как говорят, Церковь Дуанеля была освящена неким епископом Востока у жены лорда Джеймса Синклера в Париже. Являясь одной из многочисленных и безобидных сект, известных в Париже в конце века, эта Церковь, тем не менее, вызовет живое волнение в официальных кругах, провоцируя даже отправку в Ватикан специального досье на «возникновение катарских тенденций», за которым последовал недвусмысленный приговор Святого Отца, обличающего учреждение Дуанеля как новое проявление древней альбигойской ереси.

Не заботясь об этом, Дуанель продолжает свою деятельность в округе Соньера. Мы приблизились к 1890 г., когда кюре Ренн-ле-Шато начинает афишировать свое богатство. И вполне возможно, что оба этих человека были представлены друг другу либо в Париже Дебюсси и Эммой Кальве, либо аббатом Анри Буде, другом Соньера и членом Общества Искусства и Науки Каркассона.

В это же самое время из Святой Земли возвращается некий путешественник и присоединяется к группе своих друзей по оккультным наукам. Это Жозефен Пеладан, ученик Папюса и Клода Дебюсси, которым он объявляет великую новость: да, речь идет ни о чем ином, как о могиле Христа, которую он нашел совсем не на традиционном месте Гроба Господня, а под мечетью Омар, старинной частью чужой территории, отданной ранее тамплиерам. Необыкновенное, величайшее открытие, восторгается его автор. В другое время «оно потрясло бы католический мир до самого основания».22 Но как и по каким критериям была идентифицирована могила Иисуса, и чем ее существование было способно до такой степени поколебать католические догматы? Будет ли связано это открытие с главным разоблачением, касающимся дальнейшей жизни всемогущего Ватикана? Ни путешественник, ни его друзья не соизволили объясниться по этому поводу, а Пеладан, являясь добрым католиком, не давая никаких подробностей, много раз обращает внимание своего окружения на смертность Иисуса.

Между тем, Пеладан основывает новый «католический орден Розы и Креста, Храма и Грааля», которому удается ускользнуть от запрета папы, и в то же время он обнаруживает настоящую страсть к искусству. Артист, заявляет Пеладан, должен быть рыцарем в доспехах, целиком вовлеченным в символические поиски Святого Грааля; и он самолично, не колеблясь, пускается в этот эстетический крестовый поход, организуя ежегодные публичные выставки, которые будут названы «Салонами Розы и Креста». Их цель – разрушить любую реалистическую форму, чтобы дать расцвести латинскому вкусу, и создать школу совершенного идеалистического искусства. В перспективе некоторые темы будут систематически отстраняться, например, прозаическая, историческая, патриотическая и военная живопись, картины современной жизни и все пейзажи, «за исключением написанных в манере Пуссена»...23

От живописи Пеладан распространяет свои эстетические законы на музыку и театр и ставит оригинальные спектакли на сюжеты об Орфее, Аргонавтах, путешествии за Золотым Руном, о «Тайне розенкрейцеров» и «Тайне Грааля» – все это под эгидой и покровительством Клода Дебюсси.

Эту блестящую артистическую школу посещает также Морис Баррес. Молодым человеком он был уже членом кружка розенкрейцеров, близкого к Виктору Гюго, и в 1912 г. он опубликовал свой «Вдохновенный холм», который позже стали рассматривать как едва прикрытую аллегорию Беранже Соньера и Ренн-ле-Шато, ибо между романом и действительностью существовали аналогии, превосходящие стадию простых совпадений. Однако, Баррес не помещает действие своего произведения ни в Ренн-ле-Шато, ни в другое какое-то место Лангедока; «Вдохновенный холм», возвышающийся над деревней, находится в Лотарингии, а эта деревня – бывший центр паломничества ордена Сиона...

Жан Кокто

Насколько легко мы нашли у Рэдклиффа и Нодье связи с нашим расследованием, настолько случай с Жаном Кокто, жизнь которого явно не имела ничего общего с тайными обществами, представлялся более сложным.

Родившийся в зажиточной и влиятельной семье, очень одаренный, Кокто быстро покидает свой дом, чтобы в очень молодом еще возрасте войти в Парижские артистические и литературные круги, жизнь которых била ключом. В двадцать лет среди его друзей были Пруст, Жид и Баррес, а также Жан Гюго, правнук поэта, в компании с которым он вступает на путь оккультизма и спиритуализма. Бесспорную эзотерическую окраску имеет не только сама личность Кокто, но и его творчество, и его эстетика в целом, и, начиная с 1912 г., газеты часто будут намекать на Дебюсси, для которого он в 1926 г. делает декорации «Пеллеаса и Мелизанды», явно заботясь о том, чтобы навсегда связать свое имя с именем музыканта.

Повороты его жизни, некоторые аспекты которой можно подвергнуть критике, тем не менее, не могут уменьшить его блестящий поэтический дар; человека, являвшегося близким другом самых великих умов того времени. Любитель почестей, славы и дружбы с сильными мира сего, он, впрочем, не слишком далек от Жака Маритэна или Андре Мальро. Равнодушный к политике, он все же обличит правительство Виши и провозгласит себя, кажется, сторонником Сопротивления. Награжденный орденом Почетного Легиона в 1949 г., в 1958 г. он будет приглашен братом генерала де Голля произнести приветственное слово Франции, что он выполнит явно с большим удовольствием.

Большая часть жизни Кокто будет посвящена посещению католических роялистских кругов и некоторых старых парижских аристократов, обрисованных Марселем Прустом. Впрочем, в его католицизме, далеком от ортодоксальности, будет всегда больше от эстетического поиска, чем собственно религиозных убеждений, даже если в конце своей жизни (эхо Беранже Соньера?) он очень любил украшать церкви и часовни, хотя в данном случае набожность вовсе не была его слабой стороной. Впрочем, он никогда не будет этого скрывать, доказательством чему следующее размышление без всяких намеков: «Меня принимают за религиозного художника, потому что я украшаю часовни... Что за странная мания навешивать всегда на человека ярлыки!»24 Короче говоря, также по примеру Соньера, он вводит в свою живопись некоторые любопытные детали, – любопытные и внушающие определенные мысли, как это можно видеть в церкви Богоматери Французской в Лондоне. Воздвигнутая в 1865 г., сильно пострадавшая от бомбежек 1940 г., она была реставрирована и заново украшена после войны командой художников, приехавших изо всех уголков Франции, и в 1960 г., за три года до смерти, входивший в нее Кокто написал в церкви Распятие. Правда, совершенно особенное распятие: под сенью черного солнца, с фигурой в правом нижнем углу, личность которой невозможно установить, мрачной и зеленоватой, и римский солдат со щитом в руке; очень стилизованная птица, напоминающая египетского Гора. Среди плачущих женщин и центурионов, играющих в кости, можно заметить еще двух современных персонажей, просто неуместных; один из них – автопортрет Кокто, решительно повернувшегося спиной к кресту... Но самый странный вид этой фрески, без всякого сомнения, состоит в следующем: видна только нижняя часть креста до колен! Поэтому совершенно невозможно различить кто на нем распят. И еще одна поразительная деталь: под ногами неизвестной жертвы, укрепленная на кресте, цветет гигантская роза – без всяких колебаний ее можно расценить как напоминание об эмблеме розенкрейцеров, – мотив для католической церкви, по меньшей мере, странный!..

Два Иоанна XXIII

«Секретные досье», которые дают список предполагаемых великих магистров Сиона, датированы 1956 г. Кокто умер в 1963 г., и никакая новая информация не позволяет нам узнать имя его преемника. Но вернемся к поэту, который, как мы увидим, сам себя подвергает допросу.

Согласно «документам Общины», орден Сиона и орден Храма, как мы знаем, имели одного и того же великого магистра вплоть до рубки вяза в 1188 г., а потом, начиная с этого времени, у Сиона был свой собственный «навигатор», и первым стал Жан (Иоанн) де Жизор.

Но эти же самые документы извещают нас о том, что функции великого магистра обязательно были связаны с именем Жан (Иоанн) или Жанна (Иоанна), ведь, в самом деле, там есть четыре женщины, удостоенные этого титула, и эта последовательность вызывает в памяти понятие эзотерического папства, основанное на личности Иоанна, против и, быть может, в оппозиции папству экзотерическому, основывающемуся на личности Петра.

Но о каком Иоанне идет речь? Об Иоанне Крестителе? Об Иоанне Евангелисте, «любимом ученике» из четвертого Евангелия? Или же возможен третий Иоанн – Богослов, предполагаемый автор Апокалипсиса?.. Во всяком случае, речь определенно идет об одном из них, и хотелось бы знать, кто был Иоанном Первым, раз Жан де Жизор в 1188 г. принял имя Иоанна II.

Фигурирующий в списке великих магистров Сиона Жан Кокто, будучи Иоанном XXIII, властвует над судьбами ордена в 1959 г., когда умирает папа Пий XII. В Риме был тут же избран новый папа; им стал кардинал Венеции Анджело Ронкалли, но потрясение было всеобщим, когда узнали, что новый папа, глава Церкви, выбрал имя Иоанна XXIII. Реакция христиан вполне объяснима. Во-первых, имя «Иоанн» обесчещено с начала XV в., когда его носил антипапа; затем, уже имелся один Иоанн XXIII, бывший епископ Але, где в XIX в. Дуанель был гностическим епископом. Почему же в этих обстоятельствах кардинал Ронкалли выбрал это имя?

В 1976 г. в Италии вышла странная книга, которая тут же была переведена на французский язык. Это «Пророчества папы Иоанна XXIII», сборник мрачных пророческих поэм в прозе, которые сочинил глава Церкви, умерший тринадцатью годами ранее, в 1963 г., в том же году, что и Жан Кокто... Да, эти пророчества очень герметические, не поддающиеся никакой интерпретации, настолько они бессвязные, до такой степени, что можно задать себе вопрос: а действительно ли их написал папа римский? И однако, предисловие утверждает, что их автор был тайным членом ордена Розы и Креста со времени его назначения папским нунцием в Турции в 1935 г.

Эту, надо сказать, трудноприемлемую гипотезу, кроме того, невозможно проверить. Тем не менее, с какой стати изобретать подобную вещь и почему бы ей не содержать хоть чуточку правды?

Зная, кроме всего прочего, что в 1188 г. Сионская Община добавила к своему названию новое – «Истинных Розы и Креста», – вполне разумно предположить, что кардинал Ронкалли в самом деле принадлежал к обществу Розы и Креста и что если речь шла о Сионской Общине, став папой, он мог добровольно и с символической целью выбрать имя своего великого магистра? Так, Иоанн XXIII возглавлял одновременно тайный орден и христианскую Церковь...

Это одновременное царствование двух Иоаннов XXIII, над Сионом и над Римом, не кажется нам простой игрой совпадений; также, по нашему мнению, не может быть придуманным список из «документов Общины», обрывающийся на Иоанне XXIII в ту эпоху, когда один Иоанн XXIII уже занимал трон св. Петра. В самом деле, не будем забывать, что этот список был отдан в Национальную библиотеку в 1956 г., за три года до избрания нового папы римского.

Кроме того, остается еще один поразительный момент.

В XII в. ирландский монах по имени Малахий составил сборник пророчеств, близких к пророчествам Нострадамуса, которые, кажется, очень высоко почитаются многими католиками, среди которых и нынешний папа Иоанн-Павел II! В этих пророчествах автор перечислил пап, которые займут трон св. Петра в последующих годах, давая каждому из них собственное определение. Рядом с именем Иоанна XXIII вписаны слова: «Пастор и Навигатор»25 – как мы знаем, официальные титулы великого магистра Сиона.

Каковой бы ни была истина, скрытая за этими любопытными совпадениями, которые, быть может, и не являются таковыми, Иоанн XXIII, более, чем другие папы смог заставить развиваться римскую католическую Церковь, жестко противостоявшую требованиям XX в., благодаря реформам II Ватиканского Собора. Более того, он в то же время пересмотрел позицию Церкви по отношению к франкмасонству, поставив точку двум векам непримиримости и признав за католиками право быть масонами. Наконец, в июне 1960 г. Иоанн XXIII лично опубликовал письмо на тему «драгоценной крови Христовой»,26 которую он определил совершенно по-новому. Иисус, уточнялось в письме, страдал как человек, и искупление человечества осуществилось благодаря его крови. В контексте этого письма человеческая страсть Иисуса и кровь, отданная за спасение людей, имеют большее значение, чем воскресение или даже конкретные подробности распятия.

Не стоит и говорить, что этот текст имел значительные последствия, способные, как говорили в то время, исказить самые основы христианской веры. Если на самом деле спасение человечества полностью основывается единственно на крови, пролитой ради него Христом, то какое же значение придавать тогда его смерти и воскресению?


*

«Кто хорошо выпьет, узрит Бога» / «Кто выпьет все одним глотком, узрит Бога и Магдалину» (фр.)