На Главную страницу

М. Байджент,  Р. Лей,  Г. Линкольн • СВЯЩЕННАЯ ЗАГАДКА


12.КОРОЛЬ-СВЯЩЕННИК,
КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ЦАРСТВОВАЛ

Сегодня, возможно, больше, чем когда-либо, наличествует тенденция говорить о христианстве, как о некоей сущности, абстрагируя его от различных форм, иногда очень непоследовательных, которые оно может принимать. У католиков и англиканцев, у православных и бесчисленных протестантских сект нашего времени христианство действительно предстает так часто под различными личинами, что, не входя в детали, трудно дать ему четкое определение. Мы скажем, что христиане, разделяющие одну и ту же веру в Иисуса, принимают – правда, на разных уровнях, более или менее буквально или символически, согласно их религии – слово Нового Завета по этому поводу, а особенно в том, что касается распятия и воскресения.

Например, в Новом Завете четыре Евангелия рассматриваются всеми христианами как определенный итог, источник всего того, что знают и во что верят с детства. На этом основании авторы этих писаний считаются тоже вне критики, а их соответствующие свидетельства – дополняющими друг друга и подтверждающими друг друга. В действительности же очень мало христиан знают, что Четвероевангелие не только различается в своих составных частях, но и что эти части иногда находятся в резком разногласии.

Что касается рождения и происхождения Иисуса, о котором, как полагают, все известно, то только двое евангелистов затрагивают эту тему, и оба говорят разное. По Матфею, Иисус был аристократом, происходившим от царя Давида через Соломона; у Луки – хотя он и принадлежал к колену Давидову, но происхождение имел менее блестящее. Эти две генеалогии сильно расходятся, тогда как Марк, со своей стороны, в очень туманных выражениях поддерживает легенду о «бедном плотнике».

Также у Луки при рождении Иисуса его посетили пастухи; у Матфея это были цари. У Луки семья Иисуса жила в Назарете, откуда направилась в Вифлеем для переписи населения, которую История рассматривает как гипотетическую; и родился он в убогой конюшне. У Матфея, напротив, родители Иисуса жили в Вифлееме, и он родился в доме. Уничтожение новорожденных младенцев в городе, предпринятое Иродом, по версии того же Матфея, вынудило их бежать в Египет, и только по возвращении они объявились в Назарете.

Каждая из этих деталей, за исключением, быть может, переписи, со всех сторон совершенно правдоподобна, но они категорически противоречат одна другой у разных авторов, а в подобных условиях невозможно совместить рассказ Матфея с рассказом Луки. Либо один из них неточен, либо оба, но все равно, мы вынуждены заключить, что Евангелия не являются неопровержимыми, раз они друг друга опровергают.

А противоречия продолжаются. По Иоанну, действительно, распятие совершилось накануне Пасхи, тогда как у Матфея, Луки и Марка оно произошло на следующей неделе после нее... Кроме того, личность Иисуса меняется от Евангелия к Евангелию, и иногда буквально во всем. Агнец у Луки он у Матфея – всемогущий государь, «пришедший, чтобы принести не мир, но меч». Что касается последних слов Иисуса на кресте, они одинаковы у Марка и у Матфея: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?»; но у Луки Иисус восклицает: «Отец, в руки Твои предаю дух мой!», а у Иоанна он произносит всего одно слово: «Свершилось».

Вывод напрашивается сам собой. Евангелия представляют собой источник бесспорно серьезной информации, но надо суметь оценить их правильно. Не будем забывать, что это произведение не Бога, а рук человеческих, которые его подвергали цензуре, перечеркивали и часто переписывали по-своему. Вспомним, что Библия, впрочем, с самого начала была сборником относительно произвольных рассказов, из которого некоторые тексты были умышленно исключены. Известно, что в 367 г. епископ Афанасий Александрийский составил список заголовков, из которых должен был состоять Новый Завет, список, который ратифицировал Совет в 393 г., а потом Совет Карфагена – спустя четыре года. Так родилась книга, которую мы знаем сегодня, плод селекции, повторим это, произведение человеческое, а значит, не застрахованное от ошибок. Ибо по каким критериям эти конклавы церковников определили, что такой-то текст принадлежит Новому Завету, а такой-то с ним расходится?

Это еще не все. В 1958 г. профессор Мортон Смит из Колумбийского университета обнаружил в одном монастыре близ Иерусалима письмо, содержащее неизвестный фрагмент Евангелия от Марка. Это письмо было адресовано епископом Климентом Александрийским своему ученику Феодору после спора, произошедшего между последним и гностической сектой карпократийцев.

Порекомендовав ему хорошенько различать в этом деле «истину, которая кажется истинной в глазах человеческого мнения, и настоящую истину, которая является таковой, благодаря вере»,1 Климент Александрийский подходит к предмету спора – Евангелию от Марка, – и плохому использованию его карпократийцами. Речь идет о тексте, написанном евангелистом на основе своих заметок и заметок Петра, предназначенных для тех, «кто находится на дороге совершенства» и «посвящается в великие тайны», но не предназначенных для того, чтобы быть обнародованными перед всеми христианами. Перед смертью Марк доверил свое «сочинение» александрийской Церкви, которая заботливо хранила его до того дня, когда один из ее членов, подталкиваемый «демоном-разрушителем», выдал один экземпляр Карпократу. Тот, поспешив добавить к «святым и безупречным» словам Марка скандальную ложь, придал им толкование, соответствующее кощунственному и богохульному содержанию его доктрины о плоти.2

Такова история «тайного Евангелия» от Марка, признанная и рассказанная епископом Климентом Александрийским, который заключил письмо советом своему ученику никогда не соглашаться с карпократийцами в том, что этот текст был произведением Марка, ибо, уточняет он еще, «не все истины должны быть поведаны всем людям».3 Затем отец Церкви заканчивает свое письмо, цитируя один отрывок этого Евангелия, который не смогли разобрать гностические секты:

      «Однако я не колеблясь отвечу на вопросы, которые ты задал, и опровергну всю ложь самими словами Евангелия. Так, после «И они пошли по дороге, которая ведет в Иерусалим» до «спустя три дня он воскреснет», тайное Евангелие говорит слово в слово:
      «Они отправились в Вифанию, и там была женщина, брат которой умер. Она пришла к Иисусу, пала ниц перед ним и сказала: Сын Давида, сжалься надо мною! Но ученики оттолкнули ее. Тогда, разгневавшись, Иисус пошел с ней в сад, где находилась могила, и тут же из нее раздался громкий крик. Иисус приблизился, снял лежащий на ней камень, вошел в могилу, протянул руку юноше и заставил его подняться. А юноша, взглянув на него, тут же возлюбил его и умолял взять его с собой. Они вышли из могилы и отправились в дом юноши; а тот был богат.
      Спустя шесть дней Иисус сказал ему, что он должен делать, и вечером юноша пришел к нему, одетый лишь в белую простынь. В эту ночь они остались вместе, и Иисус поведал ему тайны Божественного царства. Затем он покинул его и удалился на другой берег Иордана».4

Этого эпизода нет в Евангелии от Марка, но он хорошо известен: речь идет о воскрешении Лазаря, описанном в четвертом Евангелии, от Иоанна. Тексты очень схожи между собой, кроме некоторых деталей, например, «громкого крика», раздавшегося из могилы перед тем, как Иисус откинул камень в сторону и приказал занимающему ее выйти. Марк оставляет возможность предполагать, что Лазарь не умер и что, следовательно, никакого чуда не было. Впрочем, эта история может, даже больше, чем рассказ Иоанна, навести на мысль о вероятных отношениях между человеком, закрытым в могиле, и тем, кто его «воскресил». Может быть даже карпократийцы, доктрина которых состояла в том, чтобы возвышаться над чувствами, доводя их до крайности, увидели в этом какой-то намек гомосексуального характера... Но, впрочем, профессор Смит вовсе не придерживался такого мнения, и он видит в этом эпизоде скорее заклинание из какого-то символического ритуала смерти и возрождения, многочисленные формы которого тогда существовали на Ближнем Востоке.

Так как воскрешение Лазаря не появляется ни в одном Евангелии, кроме Евангелия от Иоанна, можно сделать разумное заключение о том, что Феодор последовал совету Климента Александрийского и заставил рассказ об этом событии, написанный рукой Марка, исчезнуть.

Итак, одни детали из Евангелия от Марка исчезли, но, бесспорно, туда добавились другие. Так, оригинальная версия его книги заканчивалась распятием, положением во гроб и вскрытием опустевшей могилы, но без всякого упоминания о воскресении, ни о явлении его ученикам. А в настоящее время оно заканчивается по-другому, а именно: констатацией воскресения. И, повторим, речь идет о более позднем добавлении, датирующемся концом II в. и присоединенном к первоначальному тексту Марка.5

Что является приемлемым и доказанным для Евангелия от Марка, очень возможно, является таковым и для других текстов Нового Завета, которые, со своей стороны, без сомнения, подверглись исправлениям, купюрам и добавлениям такого же порядка, которые могли только исказить первоначальное его значение.

Честное слово, как, рассматривая эти выводы объективно, в рамках нашего исследования мы можем считать Евангелия в целом неопровержимыми? Но, так как большая часть их действительно подлинна и является свидетельством из первых рук событий, происшедших две тысячи лет назад в Палестине, мы решили использовать их осторожно и осмотрительно, стараясь лак можно более строго отделять вымысел от истины, вырывая ее из условных форм, в которые она, конечно, была запрятана. Но для этого сначала нужно было познакомиться с исторической действительностью Святой Земли в момент появления христианства, ибо Евангелия были лишь пустыми сосудами, плывущими вне времени по океану веков. Так же как и у многих других исторических документов – рукописей Мертвого моря, поэм Гомера или Вергилия и романов о Граале – их корни могут уходить лишь в точное место и в определенную эпоху. Очевидно, что они также являются отражением жизни народа, зеркалом цивилизации и целого комплекса специфических факторов.

Палестина во времена Иисуса

Уже в I в. ситуация в Палестине отличалась нестабильностью и беспорядком, страна была во власти бесконечных внутренних баталий, перемежающихся с настоящими войнами, и ослаблена непрекращающимися сменами правящих династий, которые поддерживали почти постоянные волнения. Еврейское государство попыталось объединиться во II в. до н. э., но оно оставалось хрупким, а в 63 г. до н. э. Святая Земля снова находилась в состоянии все возрастающей анархии, отданная на растерзание вожделениям всех возможных захватчиков.

Захватчик появился за пятьдесят лет до рождения Иисуса в лице Помпея, и Палестина, таким образом, стала римской провинцией. Но Рим в то время был слишком занят своей собственной судьбой, чтобы по-настоящему взять на себя ответственность за судьбу своей новой и далекой колонии. И поэтому он доверил эту заботу потомкам царей, уполномоченным от его имени заставить уважать императорские указы на восточном побережье «Великого Моря», царям, названным Иродами, которые были не евреями, а арабами. Первый из них, Антипатр, занимал трон Палестины с 63 г. до н. э. до своей смерти в 37 г. до н. э., и его сменил его сын Ирод Великий, который процарствовал до 4 г. н. э. Положение в святой Земле в то время было похоже на положение любой оккупированной страны, угнетенной суровым военным режимом, и жители, сохраняя свои обычаи и религии, должны были склониться перед законом победителя, ибо всемогущая римская власть была представлена армией, организация и действенность которой показала себя во многих странах.

Ситуация внезапно осложнилась в 6 г. н. э. в государстве, организованном из провинций и двух тетрархий: Галилеи, управляемой Иродом Антипасом, и Иудеи, духовного и светского центра Палестины, зависящей непосредственно от Рима и управляемой из Цезареи римским прокуратором. Начало нового римского режима в Иудее было отмечено тремя тысячами случаев приговорения к распятию, налогами и пытками, грабежами и осквернениями Храма, и многие жители предпочитали покончить с собой. Понтий Пилат, бывший прокуратором с 26 по 36 г., еще ухудшил положение. В противовес тому, что позволяли думать о нем Евангелия, это был жестокий и развращенный человек, который продолжил и усилил злоупотребления властью, начатое его предшественниками, и удивительно, что по этому поводу мы находим лишь слабую критику этого ига, которое, вероятно, было очень тяжелым, почти невыносимым.

Евреи в Святой Земле тогда были разделены на многочисленные секты. Среди главных назовем саддукеев, большинство которых происходила из состоятельного духовенства, консерваторов в области политики и религии, прекрасно приспособившихся к присутствию римлян; фарисеев, непримиримых формалистов, находившихся в пассивной оппозиции Риму, и, наконец, ессеев, суровых мистиков, которые пользовались значительным влиянием. Вместе с ними существовали и другие, менее важные секты, которые очень долго пришлось бы перечислять, такие, например, как назореи, к которым принадлежал Самсон за много веков до того, или же назореяне – этим словом, кажется, называли Иисуса и его учеников; в самом деле, греческая оригинальная версия Нового Завета намекала на «Иисуса Назореянина» – напомним, что этот эпитет тогда обозначал определенную еврейскую секту, а не жителя города Назарета.

Наше расследование особенно интересует одна из этих группировок. Речь идет о секте зелотов, основанной в 6 г., в год, когда Рим взял в свои руки прямой контроль над Иудеей, раввином – фарисеем Иудой Галилеянином. Эта группа, собственно говоря, была не сектой, а скорее националистической и революционной политической партией, составленной из фарисеев и ессеев, пришедших из самых разных сект, которые во времена Иисуса принимали большое участие в делах страны, одним из определяющих политических элементов которой они являлись. Подвижные и активные, они продолжали осуществлять свое влияние еще долго после распятия, и таким образом, столкновение оказалось неизбежным.

Действительно, в 66 г. разразился бунт, и вся Иудея поднялась против самовластия Рима. Отчаянная, мужественная и бесполезная попытка, за которую только один город – Цезарея – заплатил уничтожением двадцати тысяч евреев. Затем в течение четырех следующих лет римские легионы заняли Иерусалим, стерли город с лица земли, сожгли и разграбили Храм (в 70 г.), и единственный бастион сопротивления, который смог продержаться в течение трех лет, находился в горах, в крепости Масада, которую защищал потомок Иуды Галилеянина.

Бунт в Иудее повлек за собой первое массовое бегство евреев из Святой Земли, а второе произошло шестьдесят лет спустя, в 132 г., и последовало оно за новым бесплодным восстанием, которое спровоцировало изгнание всех евреев из Иудеи, декретированное в 135 г. императором Адрианом. Таким образом, отныне Иерусалим стал римской колонией под названием Элия Капитолина.

Как мы видим, жизнь Иисуса разворачивалась в особенно беспорядочное время, продолжавшееся сто сорок лет, то есть еще долго после его смерти. Она была отмечена неизбежными психологическими и культурными симптомами, присущими подобным ситуациям, а именно: положению ожидания и надежды на мессию, который вырвет свой народ из рук угнетателей. В этом смысле можно, забегая вперед, сказать, что применение этого определения исключительно к Иисусу было результатом неполного анализа фактов, как на историческом, так и на семантическом уровнях.

Впрочем, в то время с мессией не связывали никакого понятия о божественности, и современники Иисуса не преминули бы удивиться такой ассоциации мыслей. «Мессия» по-гречески будет «Христос»; как и в древнееврейском языке, это слово означает всего-навсего «помазанник Божий», и применялось оно чаще всего к монархам. Так, Давид, будучи священным царем, стал «мессией» или «христосом», как и все остальные еврейские ветхозаветные цари. Еще во времена римского владычества в Иудее верховный священник, назначаемый администрацией, также носил титул «Священника-Мессии» или «Священника-Христоса».6

Для зелотов и для всей оппозиции Риму этот священник, по-видимому, был «лжемессией». Настоящий, ожидаемый Мессия был совсем другим; это был законный «потерянный царь», еще неизвестный потомок Давида, назначенный судьбой спасти свой народ от тирании Рима. Это ожидание достигнет размеров настоящего коллективного бреда при жизни Иисуса и не исчезнет с его смертью, и бунт 66-70 г.г., конечно, был облегчен пропагандой и возбуждением, умышленно поддерживаемыми зелотами во имя будущего пришествия Мессии.

Причем, как мы видим, ждали именно Мессию-человека, являющегося царем и помазанником, а также, по мнению народа, политическим освободителем. Это тоже персонаж, в основном, чуждый будущей христианской идее «сына Божьего». Короче говоря, по своему происхождению Иисус звался «Иисусом-Мессией», то есть по-гречески «Иисусом-Христом», и это название, чисто функциональное обозначение, деформировалось и стало именем собственным Иисуса Христа.

История Евангелий

Грубые репрессии, которым подвергся еврейский народ в 66-70 г.г. вследствие напрасной попытки восстать, положили конец мессианским надеждам. По крайней мере, такова была видимость, ибо они, приняв впоследствии религиозный облик, выкристаллизовались в Евангелиях, откуда они почерпнули новые силы.

Известно, что Евангелия писались не во времена Иисуса; по большей части они составлялись между 66-74 г.г. и 132-135 г.г., то есть между двумя периодами, когда Иудея пыталась реагировать на суровость римской власти. Но их источники явно имели более древнее происхождение: написанные, но исчезнувшие во время всеобщего шквала документы, и особенно устные предания. Эти последние передавались по рассказам вторых, третьих, четвертых лиц, то есть сильно искаженными в том или ином смысле, или же основанными лишь на личных воспоминаниях отдельных людей, знавших Иисуса, встречавших его или присутствовавших при распятии, которые, следовательно, обращались к своей памяти.

Написанное вскоре после 64 г. во время всего первого восстания Иудеи Евангелие от Марка считается самым ранним, за исключением последующего добавления, относящегося к воскресению. Уроженец Иерусалима, Марк, кажется, не был учеником Иисуса; зато вполне вероятно, что он был одним из товарищей св. Павла, ибо текст его, несомненно, несет на себе отпечаток идей последнего. Как мы видели из письма Климента Александрийского, этот текст был написан в Риме и, в основном, для греко-римской публики. Это важная деталь, ведь в тот момент, когда Марк писал свою книгу, Иудея находилась в состоянии быстро надвигавшегося восстания, и тысячи евреев уже были приговорены к распятию. Так что было бы неразумным, если Марк хотел найти слушателей среди римлян, представлять Иисуса политическим агитатором или врагом всемогущей тогда римской власти. Чтобы передать свое послание римлянам, он должен был игнорировать их ответственность за смерть Иисуса, оправдать местную власть и открыто перенести обвинение за некоторые еврейские круги. Ведь это отношение было принято затем другими евангелистами, как и всеми первыми христианами, ибо только при таком условии их сочинения, да и сама Церковь, новая и непрочная, могли иметь шанс выжить.

Евангелие от Луки датируют примерно 80-м годом. Произведение греческого врача было предназначено для культурной римской публики Цезареи, административной столицы Палестины, и он тоже следил за тем, чтобы не навлечь на себя враждебность римлян, неловко пытаясь определить виновных за смерть Иисуса. Что касается Матфея, который написал свой текст около 85 г., то он принял сторону Марка и Луки, предпочтя оправдать римскую власть. Написанное по-гречески и сильно проникнутое эллинистической мыслью, больше половины этого произведения вдохновлено Евангелием от Марка. По поводу Матфея заметим, что он был настоящим евреем, быть может, изгнанным из Палестины, и которого не надо путать с учеником Иисуса, носившим то же имя и жившим до него.

Наконец, что касается Евангелий от Марка, Луки и Матфея, напомним, что их называли «синоптическими» в силу характеризующего их сходства, подобия, которое можно заметить сразу, проводя параллельное сравнение колонок текста. Действительно, все три кажутся имеющими бесспорное общее происхождение, устное либо письменное, но в последнем случае – исчезнувшее со времен их редактирования.

Евангелие от Иоанна имеет другие источники и во всех пунктах отличается от трех предыдущих. О его авторе неизвестно ничего, и в самом произведении на это ничто не указывает, и только во II в. церковные предания назвали его Иоанном. Это четвертое и последнее Евангелие было написано, вероятно, сразу же после 100 г. в окрестностях греческого города Эфеса, и в нем содержатся характеристики, представляющие огромный интерес.

Этот текст гораздо более мистический, чем другие, он окрашен некоторым гностицизмом. Он не сообщает ничего о рождении Иисуса; синоптики настаивают на его деятельности в Галилее гораздо больше, чем на Событиях, происшедший на юге Палестины, а Иоанн мало рассказывает о начале общественной деятельности Иисуса, зато уделяет больше внимания его присутствию в Иудее, и особенно в Иерусалиме. В противовес Матфею, Марку и Луке его рассказ о распятии, кажется, основан на свидетельстве из первых рук, и, кроме того, он описывает некоторые события, не фигурирующие в первых трех Евангелиях: свадьба в Кане, беседа с Никодимом, появление Иосифа из Аримафеи, воскресение Лазаря (изъятое, как мы уже знаем, из текста Марка).

На основе этих констатации многие комментаторы склонны думать, что Евангелие от Иоанна, несмотря на его более позднее написание, быть может, является самым достоверным из четырех. В нем автор не только знает предания об Иисусе, на которые ссылаются синоптики, но он использует особые и неизвестные другим источники; во всяком случае, кажется, что он очень точно и лично знаком с ситуацией в Иерусалиме до бунта 66 г. «За последним Евангелием, – признает один из этих комментаторов, – стоят древние предания, независимые oт других Евангелий»7 и другой, ибо это не единственное мнение: «Евангелие от Иоанна, несмотря на его более позднее написание и отличную от Марка хронологию, кажется основанным на более древних и, вероятно, более достоверных преданиях».8

Мы тоже разделяем это мнение. Текст Иоанна, конечно, подвергся таким же изменениям, что и тексты его предшественников, но в последнем анализе он остается самым верным и самым близким к истине. И именно он даст нам доказательства, в которых мы нуждаемся, для того, чтобы подтвердить нашу гипотезу.

Семейное положение Иисуса

Будучи далекими от желания дискредитировать Евангелия, мы имеем только одно желание: подвергнуть их строжайшей критике с целью отделить истинное от ложного и постараться найти за оболочкой сказки следы исторической действительности, которая, безусловно, послужила ей основанием. В этом случае нам нужно было сначала поискать элементы, позволяющие сделать выводы о том, что Иисус был женат на женщине, названной «Магдалеянкой». Конечно, эти элементы проявляются не очень четко; мы должны были искать их между строк, за намеками и недоговоренностями, за теми или иными противоречивыми, ничего прямо не говорящими деталями; в безликом забвении и неких необъяснимых опущениях. Что же мы тогда откроем? Естественно, не формальные доказательства этого брачного союза, но, может быть, совокупность достаточно обоснованных обстоятельств, способных показать, что таковое событие вполне логично могло бы иметь место.

Сразу же мы оказались перед некоторым количеством вопросов, первый из которых, и самый важный, состоял в следующем:

1) Существует ли в Евангелиях свидетельство, говорящее в пользу возможной женитьбы Иисуса?

Нет, ни одного, и это очевидно, но также нет ни одного, говорящего о противном, и это очень удивительно, как это подчеркивал профессор Геза Вермеш из Оксфордского университета: «Евангелия хранят полное молчание по поводу семейного положения Иисуса... Речь идет о необычной в древнееврейском мире ситуации, которая заслуживает особого исследования».9 Ведь из Евангелий известно, что большое число его учеников, например, Петр, были женаты, и что, со своей стороны, Иисус не восхваляет целибат: «Разве вы не читали, что Создатель с самого начала создал мужчину и женщину?.. Так пусть мужчина оставит отца и мать и прилепится к жене своей, и будут двое единой плотью», – объявляет он в XIX главе от Луки. Это, а также древняя еврейская традиция, согласно которой было не только обычным, но и обязательным избрать путь брачного союза, уже может заставить предположить, что Иисус, вероятно, тоже был женат. Впрочем, целибат в те времена сильно осуждался – один еврейский писатель конца I в. даже приравнивает его к убийству – и за исключением некоторых ессейских общин было также обязательным для отца семейства найти жену своему сыну, как и обрезать его. Поэтому неженатый Иисус, обосабливающийся таким образом от своих современников и нарушающий закон предков, не преминул бы привлечь к себе внимание, и Евангелия говорили бы об этом, как об особенности, достойной того, чтобы ее отметить. Но нигде нет вопроса о возможном безбрачии Иисуса, и это молчание само по себе, по нашему мнению, составляет достаточно серьезный признак того, что он был женат, коим не стоит пренебрегать. «Принимая во внимание культурное окружение той эпохи, – пишет также один современный теолог, – совершенно невероятно, чтобы Иисус не был женат задолго до начала своей общественной деятельности. Если бы он высказывался за безбрачие, то его речи наделали бы шуму и оставили бы свои следы в Евангелиях; но их молчание по этому поводу является достойным аргументом в пользу гипотезы о его браке. В еврейском контексте добровольное безбрачие было настолько необычным, что пробуждало всеобщее внимание и обсуждение всех».10

Титул «равви», то есть раввин, часто применяемый к Иисусу в Евангелиях, усиливает это предположение. Взятый в самом широком смысле, это термин, очевидно, может означать лишь что-то вроде оратора, берущего слово от своего имени и для собственного удовольствия. Но высокий уровень образованности Иисуса, свидетельством чему является его диалог с врачами храма, наводит на мысль о том, что он был чем-то гораздо большим, чем просто оратор; вероятно, он практиковал высшую форму религиозного обучения, которая действительно давала ему право на официальный титул «равви». Но в таком случае и если, как считает некая традиция, Иисус действительно был «равви» в узком смысле слова, то брак его становится не только возможным, но безусловным, ибо еврейский закон определенным образом высказывается по этому поводу: «Неженатый человек не может претендовать на обучение других».11

Впрочем, в четвертом Евангелии мы находим рассказ о свадьбе. Он нам знаком, ибо это «свадьба в Кане», но, тем не менее, он поднимает ряд определенных вопросов.

Эта сельская свадьба кажется всего лишь скромной местной церемонией, и новобрачные остаются безымянными. Однако, Иисус на нее «приглашен», и это очень любопытно, так как он еще не начал своей общественной деятельности; но еще более удивительно присутствие рядом с ним его матери, присутствие засвидетельствованное, но которое явно не имеет никакого смысла.

Помня рассказ о «свадьбе в Кане», некоторые на самом деле считают, что знают его настолько хорошо, что даже не стоит ему удивляться. И однако перечитаем его, глядя на него по-новому, и посмотрим на Марию. Она не довольствуется простым напоминанием сыну о том, что надо наполнить кувшины вином, она просит его об этом так, что она сама кажется хозяйкой этих мест: «И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что мне и тебе Жено? еще не пришел час Мой». Но этот ответ не смутил Марию, которая обратилась тогда прямо к слугам: «Что скажет Он вам, то сделайте», – просит она их. И слуги тотчас повинуются ей, словно они привыкли получать приказания от Иисуса и его матери.

А сам он, кажется, без особой спешки выполняет желание своей матери; здесь, в самом начале Евангелия от Иоанна, мы присутствуем при первом чуде – превращении воды в вино. Однако, до сих пор он еще ни разу не проявил своей необыкновенной силы, и Мария явно не должна была об этом знать. И даже если бы она о ней подозревала, для чего ей понадобилось устраивать демонстрацию в первый раз во время достаточно банальной церемонии? Ведь если верить евангелисту, то оба они всего лишь «приглашенные» на свадьбу, и не их забота следить за тем, как подаются кушанья, а их хозяину. Если только... если только в данном случае речь не идет о свадьбе самого Иисуса – тогда его вмешательство становится совершенно обоснованным...

Такое толкование фактов подтверждает последняя деталь. Сразу же после чуда «хозяин стола» – возможно, майордом или церемониймейстер, – попробовав новое вино, «зовет жениха и говорит ему: всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе». Но ведь эти слова относятся явно к Иисусу, а у Иоанна, подчеркнем, они обращены к «жениху»... Не следует ли из этого заключить, следуя логике, что тот и другой были одним и тем же лицом?

Жена Иисуса

2) Если Иисус был женат, имеем ли мы средство установить по Евангелию личность его возможной супруги?

За исключением Марии, его матери, там фигурируют всего две женщины, как бы входящие в ближайшее окружение Иисуса. Первая – это Магдалина, или точнее Мария из Мигдала, то есть из Магдалы Галилейской, прозванной также Магдалеянкой, двусмысленная роль которой кажется умышленно затемненной. Так, у Марка и Матфея она появляется под своим именем только в момент распятия, среди учеников Иисуса; но Лука упоминает о ней гораздо раньше, когда Иисус в начале своей деятельности проповедует еще в Галилее, откуда, как кажется, она уезжает, чтобы сопровождать его в Иудею, или, по крайней мере, довольно поспешно отправляется туда вслед за ним. Как же можно вообразить себе, что она не была замужем, если в то время немыслимо было для незамужней женщины ездить одной по дорогам Палестины, и еще меньше – находясь в окружении «равви»? Затруднительная деталь, которая часто давала пищу для различных гипотез, и одна из них состоит в том, что Мария из Магдалы на самом деле была женой одного из учеников Иисуса; но в этом случае ее особенные отношения с учителем и их интимность не преминули бы вызвать подозрения и, быть может, даже обвинения в супружеской неверности...

Несмотря на поверье, навязанное народными преданиями, Мария из Магдалы, сверх того, не фигурирует ни в одном из Евангелий в роли блудницы. Лука говорит о ней лишь в начале своей книги, как о женщине, из которой вышли «семь демонов», позволяя таким образом предположить, что она была одержима и что Иисус применил к ней какой-то способ изгнания дьявола. Но эти слова могут также быть намеком на какое-нибудь обращение или ритуал посвящения. Известно, например, что культ Иштар, или Астарты, «богини-матери» и «царицы Небес» включал семь степеней посвящения, и не исключено, что до своей встречи с Иисусом Магдалеянка была одной из многочисленных последователей этого культа.

В главе, предшествующей намеку на Магдалеянку и на семь демонов, Лука упоминает еще об одной женщине, которая «омыла благовониями» ноги Иисуса. Со своей стороны, Марк приводит ту же историю, также не уточняя имени женщины. Ни тот, ни другой, во всяком случае, не отождествляют ее с Марией из Магдалы, но, тем не менее, Лука объявляет, что речь идет о «грешнице». Не один раз было высказано мнение, что семь изгнанных демонов символизируют грехи Магдалеянки, которая, следовательно, в свою очередь, становилась грешницей; но и в этих условиях она не была той же самой женщиной с благовониями. Впрочем, если бы она участвовала в языческом культе, не стала ли бы она таким образом «грешницей» в глазах Луки и всех последующих поколений?

Но Магдалеянка была чем-то гораздо большим, чем блудницей из народных легенд. У нее на самом деле, как нам сообщает Лука, подругой была жена интенданта Ирода, и обе они вместе с другими подругами «помогали своим богатством» Иисусу и его ученикам. Следовательно, Магдалеянка, вероятно, была богатой, как и другая грешница, и Марк в своем Евангелии упоминает дорогую цену благовоний из нарда, которыми были омыты ноги учителя.

Так почему же этот эпизод из жизни Иисуса имеет для нас такое значение? По нашему мнению, по причине того, что этот жест был не просто спонтанной реакцией импульсивной женщины, а мог принадлежать какому-нибудь специфическому ритуалу. Миропомазание – не будем об этом забывать – было действительно прерогативой царей и «законного мессии», чье имя означает «помазанник Божий». В силу этого помазания Иисус становился настоящим мессией, я женщина, посвящающая его в этот высший сан, облекалась в свою очередь одинаковой с ним значительностью.

Значительность очевидная, и она будет возрастать до самого окончания деятельности Иисуса, так как, согласно трем синоптическим Евангелиям, Магдалеянка пойдет во главе группы женщин, шествующих с ней через города и села, как Симон Петр – во главе учеников. Это она первой найдет опустевшую могилу на следующий день после казни, это ее выберет Иисус, чтобы «в первый день недели» поведать ей о своем воскресении. Итак, во всех Евангелиях Мария из Магдалы занимает привилегированное положение, и такое благосклонное к ней отношение должно было вызвать ревность друзей или других учеников Иисуса. Впрочем, может быть, именно по этой причине последующие народные предания попытались очернить этот персонаж. Представляя ее блудницей, ей мстили за первое место, которое она занимала в жизни Иисуса, и за ее интимность с ним; предоставляя ей эту единственную во всех Евангелиях связь с духовным учителем, ее не преминули запачкать в глазах потомков. Что и произошло. Сегодня о ней думают как о проститутке, и во времена Средневековья дома, предназначенные для раскаявшихся грешниц, назывались «Магдалинскими приютами». К счастью, Евангелия свидетельствуют, как мало заслуживала она такой репутации, целиком построенной на зависти и сплетнях.

Каким бы двусмысленным ни был этот образ, Мария из Магдалы – не единственная предполагаемая жена для Иисуса; действительно, есть еще одна, представленная в четвертом Евангелии, зовущаяся Марией из Вифании, сестра Марфы и Лазаря – это трое близких друзей Иисуса, причем богатых, ибо у них имелся дом в окрестностях Иерусалима, достаточно большой, чтобы принять Иисуса со всеми учениками. Кроме того, известно, что при доме этом имелся склеп и большой сад – доказательство того, что семья Лазаря не нуждалась и, возможно, входила в число местных аристократов.

В четвертом Евангелии, когда Лазарь заболел, Иисус только что покинул Вифанию и вместе с учениками находился на берегу Иордана. Он узнает эту новость, но, тем не менее, остается у реки еще два дня, и только после этого он отправляется в Иудею. По его прибытии Лазарь уже лежит в гробу, и Марфа в слезах принимает учителя со словами: «Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой!»

Этот рассказ интересен для нас, потому что в нем говорится о том, что Марфа, принимая Иисуса, была одна, а ее сестра Мария сидит в доме и выходит оттуда только по просьбе учителя. А тайное Евангелие от Марка, упоминаемое выше, высказывается на этот счет более определенно: она выходит из дома прежде, чем Иисус приказывает ей это, и ее тут же грубо отталкивают его ученики, и Иисус должен вмешаться, чтобы успокоить их.

Это отношение Марии, оставшейся в доме, в то время как ее сестра поспешно идет навстречу Иисусу, совершенно правдоподобно, ибо, согласно еврейскому обычаю «Шива», она соблюдает семидневный траур. Но почему она не присоединяется к Марфе в саду? Существует и этому очень простое, на наш взгляд, объяснение: действительно, по еврейским законам, женщинам в период «Шивы» запрещалось выходить из дома, и она могла подчиниться лишь приказу мужа, и в этом смысле поведение Иисуса и Марии из Вифании полностью совпадает с традиционным поведением еврейской супружеской пары.

Кроме того. Лука описывает следующий эпизод, подтверждающий гипотезу о возможном браке Иисуса с Марией из Вифании:

      «В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, принимала его в доме своем; у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее». (Лука, X, 38-42)

По просьбе Марфы можно догадаться, что Иисус здесь пользуется определенной властью; но еще более важным является его ответ, который намекает на супружеские узы, и можно понять также, что Мария из Вифании, как и Мария из Магдалы, является пламенной последовательницей учителя.

Как мы видели, много есть причин для того, чтобы считать Магдалеянку и женщину, омывшую ноги Иисуса, одним и тем же лицом. Но разве не могла быть ею Мария из Вифании, сестра Марфы и Лазаря? И следовательно, не имеем ли мы дело с одной и той же женщиной, появляющейся в Евангелиях в разных контекстах и в разных лицах? Во всяком случае, таково было мнение средневековой Церкви, и после нее, следуя некоторым народным преданиям, его разделяли многочисленные комментаторы Библии.

Согласно Матфею, Марку и Иоанну, при распятии присутствовала Магдалеянка, а не Мария из Вифании. Однако, если последняя была верной ученицей, каковой она казалась, то ее отсутствие в этот ужасный момент – смерти учителя через распятие – не кажется ли непонятным, если не скандализирующим? Или же она присутствовала, но под другим именем – Марии из Магдалы, о которой говорится в Евангелиях? Если одна и та же женщина представляет двух, то, гипотетически, конечно, все объясняется, и в таком случае, Мария из Вифании могла присутствовать при распятии.

Отождествленная с Марией из Вифании, Магдалеянка также могла быть женщиной, омывшей ноги Иисуса благовониями, и, наконец, как в четвертом Евангелии, Марией, сестрой Марфы и Лазаря, причем это подтверждается достаточно четко и два раза. Сначала в главе XI, 1-2:

      «Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа, сестра ее. Мария же, которой брат Лазарь был болен, была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими».

И второй раз в следующей главе:

      «За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира». (Иоанн, XII.1-3).

Из этих двух цитат видно, что Мария из Вифании и та, которая омывает его благовониями, бесспорно, являются одним лицом и, очень возможно, той же женщиной, что и Магдалеянка. Если Иисус был женат, то он, следуя логике, был женат на женщине, много раз появляющейся в Евангелиях под тремя именами и в трех различных ролях.

Любимый ученик

3) Если Мария из Магдалы и Мария из Вифании являются одной и той же женщиной, женой Иисуса, то Лазарь приходится ему шурином. Имеются ли в Евангелиях следы этой родственной связи?

Ни Лука, ни Матфей, ни Марк не упоминают о воскресении Лазаря, но мы уже знаем, что этот рассказ был изъят из первоначального текста Марка по совету Климента Александрийского. И только благодаря четвертому евангелисту, Иоанну, потомки узнали об этом событии из жизни Иисуса. Кажется, что Лазарь рассматривается как очень дорогой друг учителя, более близкий ему, чем его собственные ученики – независимо от воскресения, – и однако, что любопытно, он не принадлежит к узкому кругу его самых близких друзей.

В противовес ученикам, Лазарю тоже будет угрожать опасность, осведомляет нас Иоанн, когда знатные священнослужители решат избавиться от Иисуса и убить того вместе с ним. Помогал ли он учителю в его деятельности больше, чем сами его ученики, и совсем другим способом, не принадлежа к его близкому окружению, где о нем никогда не упоминается? И нужно ли видеть в угрозе ему возможную причину его отсутствия в день распятия, отсутствия, по меньшей мере, удивительного, для человека, вернувшегося к жизни, благодаря Иисусу?

Почему, наконец, эта смущающая деталь затем навсегда исчезла из Евангелий? Если только... Но сначала попробуем немного прояснить этот момент, восстанавливая факты:

Пробыв три месяца в Вифании, Иисус удаляется вместе с учениками на берег Иордана, куда посланник приносит ему весть о болезни Лазаря. Посланник не называет имени, он говорит только, как будто сообщает о хорошо известном человеке: «Господи, тот, которого Ты любишь, болен». И у Иисуса в этот момент интересная реакция: вместо того, чтобы поспешить к этому человеку, которого он «любит», чтобы помочь ему, он, кажется, напротив, принимает эту весть спокойно, если не сказать с некоторым безразличием. «Эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий» (Иоанн, XI, 4). Что касается его отношения, то оно смущает нас не меньше, ибо «он пробыл два дня на том месте, где находился», не беспокоясь явно о здоровье больного.

Наконец, он решает вернуться в Вифанию, объявляя своим ученикам: «Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его». В этот момент, уточняет Иоанн, Иисус говорит о смерти, и действительно, через несколько стихов он повторяет: «Лазарь умер; и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдем к нему». На что Фома, называемый «Близнец», отвечает, обращаясь к другим ученикам: «Пойдем и мы умрем с ним» (Иоанн, XI, 16). Что означают эти слова? Если Лазарь умер, ученики, во всяком случае, не имеют коллективного желания также умереть! Как же объяснить эту неспешность, которую Иисус, кажется, проявляет, чтобы отправиться в Вифанию?

Профессор Мортон Смит считает, что перед нами действительно разворачивается действие одного из таинств посвящения, многочисленных в Палестине во времена Иисуса. Эти таинства включали в себя ряд символических ритуалов, среди которых фигурировали «смерть» и «воскресение», недолгое времяпрепровождение в могиле – прелюдия к возрождению; затем следовал ритуал, ставший сегодня крещением – символическое погружение в воду, потом бокал вина – символ крови пророка или мага, возглавляющего церемонию. Ученик делил с ним содержимое бокала в знак совершенного мистического союза, в котором и тот, и другой, учитель и посвященный, составляли отныне единое целое. В самом деле, здесь мы находим характерные черты христианского крещения, установленного св. Павлом, и «тайной вечери» Иисуса и его учеников.

Жизнь Иисуса, продолжает профессор Смит, напоминает, впрочем, очень близко жизнь многочисленных магов и знахарей, которые ходили тогда по дорогам и городам Ближнего Востока:12 тайные сборища, тихие беседы с чудом исцеленными, приказ ничего не разглашать и привычка говорить исключительно параболами и аллегориями постоянно отмечали их поступки.

Именно с этой стороны вполне возможно, что Лазарь во время пребывания Иисуса на берегах Иордана мог оказаться вовлеченным в посвященческий ритуал, конечным этапом которого было символическое воскресение после предварительного пребывания в гробу. Желание учеников принять участие в этом ритуале «умирая с ним» теперь понятно, как понятна и безмятежность Иисуса, узнавшего о предполагаемой смерти Лазаря. Правда, Марфа и Мария кажутся глубоко смущенными, либо плохо поняв, либо неправильно истолковав это событие. Во время посвящения мог иметь место какой-нибудь инцидент, если только речь не шла о ловкой инсценировке, известной лишь нескольким близким друзьям.

Посвящение, особенная дружба... Лазарь беседует с Иисусом гораздо больше, чем с другими учениками – это, конечно, исключительные узы; и ученики, ревновавшие, быть может, попытались присоединиться к нему во время таинственного ритуала. Но почему Лазарь является единственным его участником? Почему неизвестный никому до сих пор и единственный из его приближенных, он пользуется у учителя такой неслыханной милостью? Почему век спустя еретики-карпократийцы придали этому рассказу такое большое значение? Почему Климент Александрийский изъял его из Евангелия от Марка? Не потому ли, что Иисус «любил» Лазаря больше, чем кого-либо другого? Или из-за тесных родственных уз, которые подразумевались между ними? Или же по обеим причинам одновременно? Все равно, четвертое Евангелие точно высказывается на этот счет, ибо, когда Иисус возвращается в Вифанию и оплакивает или притворяется оплакивающим смерть своего друга, свидетели этой сцены восклицают, подхватив слова посланника: «Смотри, как Он любил его!» (Иоанн, XI, 36).

Вспомним, что автор четвертого Евангелия, единственного, где фигурирует эпизод с воскрешением Лазаря, никогда не называет сам себя. Он говорит не об «Иоанне», но много раз о «любимом ученике», «о том, кого Иисус любил», позволяя таким образом думать, что он был избранным и пользовался ласковым отношением учителя. Это его, единственного, увидим мы выслушивающим откровения Иисуса во время последнего застолья:

      «Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! Кто это? Иисус ответил: тот, кому Я, об макнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту» (Иоанн, XIII, 23-28).

Итак, кто мог быть этим «любимым учеником», на котором основаны все свидетельства четвертого Евангелия, если не Лазарь собственной персоной, «которого любил Иисус»? И возможно, что двое составляли одного человека, и тогда под именем «Иоанн» скрывался Лазарь? Во всяком случае, к та кому выводу пришел Уильям Броунли, сведущий в вопросах изучения Библии и большой специалист по рукописям Мертвого моря. Для него не существует никаких сомнений: «Со всей ясностью из четвертого Евангелия вытекает, что любимый ученик – Лазарь из Вифании».13

Для нас же на новом этапе наших заключений кое-какие несообразности находят свое объяснение. Сначала странное исчезновение Лазаря из Евангелических рассказов и его не менее озадачивающее отсутствие во время распятия. Если он – «любимый ученик», то он присутствует при смерти Иисуса, все тексты об этом упоминают, и это ему, своему шурину, поручает умирающий учитель свою мать:

      «Иисус, увидев Матерь и ученика, тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! Се, сын Твой. Потом говорит ученику: се. Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе» (Иоанн, XIX, 26-27).

Эти последние слова цитаты кажутся нам особенно разоблачительными. Действительно, другие ученики покинули свои дома в Галилее и, таким образом, не имеют крыши над головой. Но Лазарь-Иоанн, известно, владел большим домом в Вифании, где Иисус имел обыкновение останавливаться.

С того момента, когда верховные священнослужители решили убить Лазаря, он, как мы это видели, уже не упоминается под своим именем. В самом деле, можно проследить за ним до самого конца четвертого Евангелия, скрывающимся под именем «любимого ученика». Доказательством тому последние стихи, предшествующие заключению, описывающие довольно любопытную ситуацию, заслуживающую того, чтобы мы на ней остановились. Иисус предсказал только что мученичество Петра, потом попросил его следовать за собой; тогда, обернувшись,

      «Петр видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус, и который на вечери, преклонившись к груди Его, сказал: Господи! Кто предаст тебя? Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! А он что? Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? Ты иди за Мною. И пронеслось это слово между братиями, что ученик тот не умрет. Но Иисус не сказал ему, что не умрет, но: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?» (Иоанн, XXI, 20-24).

Текст прозрачен в своей двусмысленности! Любимый ученик будет ждать возвращения Иисуса, не символического возвращения, вроде «второго пришествия», но реального момента, когда двое должны встретиться. Иисус, отправив других своих учеников бродить по свету, вернется к «тому, которого любит».

Итак, если «любимый ученик» – Лазарь, то этот сговор, это сообщничество его с учителем не беспрецедентно. За неделю до распятия, действительно, Иисус готовится торжественно вступить в Иерусалим; но, согласно пророчествам Ветхого Завета, он должен сесть верхом на осла (Захария, IX, 9-10). Значит, нужно добыть животное, и в Евангелии от Луки Иисус торопит двух учеников отправиться в Вифанию, где их ждет осел; им достаточно лишь сказать его владельцу: «Он надобен Господу». И события разворачиваются именно так, как предсказывал Иисус: ученики находят и отвязывают осла, и каждый кричит о чуде. А что здесь такого необыкновенного? Нельзя ли скорее заключить из этого, что здесь имел место тщательно разработанный Иисусом и владельцем осла план, и этот человек, предоставляющий в нужный момент своего осла, возможно, похож на Лазаря?

Для Хуга Сконфилда это почти уверенность:14 без ведома других учеников, Иисус поверил Лазарю детали своего триумфального въезда в Иерусалим. Но такая организация предполагала наличие кружка близких людей и, если можно так выразиться, кумовьев – друзей или членов семьи, пользующихся полным доверием учителя и принятых в его планы. Для Хуга Сконфилда Лазарь, по всей очевидности, входил в эту группу, как, впрочем, считает в свою очередь и профессор Смит, настаивая на особом статусе, который имел этот последний со времени своего посвящения и символической смерти в Вифании. Поэтому, может быть, Вифания и была предназначена для таинств, возглавляемых Иисусом, и этим объясняется то, что это имя много раз встречается в ходе нашего расследования. Действительно, вспомним, что Сионская Община назвала Вифанией свой «ковчег» в Ренн-ле-Шато, и Соньер, явно по ее просьбе, назвал Вифанией построенную им большую виллу.*

Итак, в конце четвертого Евангелия в этих таинственных стихах мы видим это сообщничество Иисуса с «человеком из Вифании» на предмет осла. Согласно тексту, Иисус просит «любимого ученика» остаться на месте и подождать его возвращения. Не должны ли они вместе принять какие-то меры? И не касаются ли эти меры семьи Иисуса? В самом деле, в момент казни он доверил свою мать любимому ученику, и если у него были жена и дети, то надо было бы их тоже ему доверить, особенно, если этот ученик является его шурином.

Согласно преданиям, мать Иисуса умерла в изгнании, в Эфесе, где было написано четвертое Евангелие; но никто не знает, жила ли она до конца своих дней у ученика. Что касается Хуга Сконфилда, то он считает, что четвертое Евангелие было не написано в Эфесе, а лишь проверено, окончательно записано и издано греческими учениками Иоанна, возможно, по их инициативе.15

Но если любимый ученик не уехал в Эфес, то что с ним сталось? Если, как мы верим, он и Лазарь были одним и тем же лицом, то на этот вопрос существует ответ, ибо предания вполне определенно высказываются на этот счет, как и некоторые писатели первых дней существования Церкви. Согласно им, Лазарь, Мария из Магдалы, Марфа, Иосиф из Аримафеи и некоторые другие люди сели на корабль и доплыли до Марселя.16 Оттуда Иосиф отправился в Англию, где основал Гластонберийскую церковь, но Лазарь и Магдалеянка остались в Галлии. По тем же преданиям, она окончила свою жизнь в Провансе, в гроте Экса, прозывающемся с тех пор Сент-Бом, а он – в Марселе, где основал первое епископство, в то время как один из их спутников, св. Максимин, учредил епископство в Нарбонне.

Так, с полотна Истории стерлись Лазарь и «любимый ученик», смешавшись один с другим, привезя в Марсель вместе с Марией из Магдалы Святой Грааль, «королевскую кровь». И этот отъезд был подготовлен самим Иисусом и его любимым учеником. По крайней мере, если верить заключительным стихам четвертого Евангелия...

Династия Иисуса

4) Если существовал брак Иисуса с Магдалеянкой, то какую цель он преследовал? Иными словами, скрывал ли он династическое супружество или политические интересы? Короче говоря, заслужит ли потомство, вышедшее из этого союза, названия «королевского»?

Если верить Матфею, установившему с самого начала в своем Евангелии королевское происхождение Иисуса от царя Давида и от Соломона, то он действительно имеет законные права на трон Палестины; быть может даже, он был единственным легальным претендентом, и в этом случае надпись, помещенная на верхушке креста теряет свой саркастический аспект и означает по-настоящему «Царь Иудейский». Но тогда Иисус представлял серьезную опасность для Ирода и римлян, ибо он был священником-царем, способным объединить страну и весь еврейский народ.

Очень многие сегодня думают, что знаменитого «избиения невинных», устроенного Иродом, никогда не было, а если оно и имело место, то не достигало размеров, о каких повествуют Евангелия и более поздние народные предания. Однако этот трагический эпизод не был полностью выдуман: Ирод и правда опасался, что его свергнут с трона, его положение было непрочным и целиком зависело от воли римлян. Оно основывалось лишь на грубой власти его когорты, и подданные его ненавидели.

Но из-за этого малоуспокаивающего психологического контекста и слухов, касающихся духовного спасителя, которые ходили по всей Палестине, бьли ли события настолько тревожными, чтобы оправдать подобный акт? Если, тем не менее, Ирод был настолько напуган, то не следует ли скорее заключить, что угроза действительно носила конкретный политический характер и исходила от законного претендента на трон, уже, может быть, пользующегося значительной народной поддержкой? Следовательно, если «избиение невинных» вполне могло не иметь места, примем, что предания имели веские причины поддерживать его кажущуюся достоверность, ибо они опирались на оправданные страхи Ирода и, таким образом, на правдоподобную попытку его избавиться от опасного соперника.

Но если, исходя из всего вышеизложенного, Иисус принимает вид серьезного претендента на царскую корону, определение «бедный плотник из Назарета» больше не может быть применено к нему. Впрочем, не будем забывать о том, что в подтверждение этого факта в наличии имеются и другие. Действительно, с одной стороны, он вовсе не «из Назарета», а, как мы видели раньше, скорее «назорей» или «назореянин», или даже «из Генисарета»; с другой – еще никто не доказал, что во времена Иисуса существовал город под названием Назарет. Он не фигурирует ни на одной карте и ни в одном документе римлян; он не упоминается в Талмуде и еще меньше того применяется к Иисусу в писаниях св. Павла, составленных еще до Евангелий. Наконец, и это особенно важно, он не появляется совсем в перечне городов Галилеи, составленном Иосифом Флавием, самым знаменитым историком того времени, который командовал римскими войсками в этой провинции. Он не появляется нигде по очень простой причине: этот город, как кажется, был основан только после восстания 68-74 г.г. Таким образом, это название будет позже связано с именем Иисуса из-за семантической ошибки, случайной или умышленной, каких, к сожалению, много встречается в Новом Завете.

Как бы то ни было, но название «Назарет» вызывает меньше сомнений, чем определение «бедный плотник»,17 ибо ни одно из Евангелий не представляет Иисуса таковым. Напротив, он явно очень образован и даже занимался изучением религиозных вопросов, что позволяло ему проповедовать как «равви». Конечно, у него есть друзья-бедняки, но есть и очень богатые, как, например, Иосиф из Аримафеи или Никодим; впрочем, «свадьба в Кане» недвусмысленно выявляет уровень его социального положения.

Если вернуться к этой свадьбе, то она, определенно, была очень важным событием, не таким уж обыкновенным собранием, как мы сначала вообразили. Насчитывались сотни гостей, множество расторопных слуг, «распорядитель» – что-то вроде церемониймейстера – руководил всем пиршеством и, быть может, занимал в местном обществе не низкое положение. Наконец, в изобилии лилось вино, к пустым кувшинам прибавились еще шестьсот литров, превращенных Иисусом из воды. То есть, это был блестящий прием, где собралось избранное общество, и само присутствие Иисуса на нем, даже если предположить, что речь не идет о его собственной свадьбе, ясно указывало на его принадлежность к этой касте, чему доказательством хотя бы расторопность, проявленная по отношению к нему слугами.

Итак, если Иисус принадлежал к этому обществу и если он был женат на Магдалеянке, возможно, что эта последняя занимала в нем подобное же положение, и ее связи при дворе Ирода подтверждают нашу догадку. Но, по нашему мнению, эта догадка может пойти еще дальше.

Действительно, в самом начале Иерусалим, святой город и столица Иудеи, принадлежал, как мы уже видели, племени Вениамина; но этот последний, враждуя с другими коленами Израиля, должен был отправиться в изгнание, оставив на месте, как уточняют «документы Общины», некоторых своих членов, решивших не покидать свою родину. Позже св. Павел в XI главе «Послания к римлянам» заявит, что он сам – потомок колена Вениаминова.

Но, несмотря на конфликты с Израилем и жестокие потери, понесенные в ходе сражений, племя – и это мы тоже видели – дало ему первого царя, Саула, помазанного пророком Самуилом, и первую царскую династию. Затем Саул был низложен Давидом из колена Иуды, и Давид, устроив свою столицу в Иерусалиме, лишил потомков Вениамина их прав на трон и на законное наследство.

Иисус, согласно Новому Завету, принадлежавший к потомству Давида, был, таким образом, членом колена Иудина; то есть в глазах потомков Вениамина он мог бы предстать как узурпатор. Но все бы изменилось, если бы он женился на женщине из колена Вениаминова и этот союз двух вражеских династий имел бы серьезные политические последствия: Израиль получил бы царя-священника, Иерусалим возвратился бы к своим законным владельцам, народное единство было бы укреплено и права Иисуса на трон получили бы новое подтверждение.

Возвращаясь к Магдалеянке, то есть к Марии из Магдалы, скажем, что, если ничто не указывает в Новом Завете на то, к какому племени она принадлежала, то, согласно некоторым легендам, она происходила из царской династии, и, уточняют предания, именно к колену Вениаминову.

Эта совокупность фактов, как видно, сходится в одной точке, и каждое новое уточнение логически присоединяется к предыдущему. Поэтому теперь возможно стало подсмотреть намеченный заговор: так как законные права на трон имеет священник-царь из колена Давидова, Иисус заключил династический брак, представляющий бесспорный интерес для его политического будущего. Благодаря ему он будет в состоянии объединить свою страну, мобилизовать массы, прогнать угнетателей и восстановить во всей славе прежнюю монархию, как при Соломоне. Не этим ли оправдывается неоспоримое прозвание этого человека – «Царь Иудейский»?

Распятие

5) Духовный вождь, поддерживаемый народом, без сомнения, может представлять угрозу правительству. Но женатый человек, имеющий законные права на трон и детей, продолжающих династию, еще более опасен. Сознавали ли евангельские римляне эту опасность в лице Иисуса?

Известно, что Пилат, допрашивая Иисуса, много раз называет его «Царем Иудейским», и во время распятия на кресте была прибита деревянная табличка, на которой были написаны эти слова. Как утверждает профессор С. Дж. Ф. Брэндон из Манчестерского университета, эту надпись надо рассматривать самым серьезным образом, ибо она не могла быть прибита в насмешку, как это часто думают. Впрочем, о ней упоминают все четыре Евангелия, и в силу того, что она подразумевает в этот решающий момент в жизни Иисуса, она не могла быть придумана впоследствии.

В Евангелии от Марка, допросив Иисуса, Пилат, спрашивает у верховных священников: «Что же хотите, чтобы я сделал с тем, которого вы называете Царем Иудейским?» (Марк, XV, 12). Итак, некоторые евреи говорят об Иисусе, как о своем царе, и Пилат, со своей стороны, в Евангелиях не кажется противящимся этому. В его отношении не видно ни малейшего следа иронии или сарказма; как раз наоборот, по Иоанну, мы видим, что он допрашивает и выслушивает Иисуса самым серьезным образом, несмотря на протесты его окружения. Что же касается ответа Иисуса на вопрос: «Ты Царь Иудейский?», то он одинаков во всех четырех текстах: «Ты говоришь...», то есть: ты сам это сказал; это подразумевает, что Пилат признал его и его права на царский титул.

Важно отметить еще раз, что Евангелия были написаны во время после бунта 68-74 г.г. – в период, когда Иудея перестала существовать как политическая и общественная реальность. Они были предназначены для греко-римской публики и в этой связи должны были соответствовать определенным требованиям, как мы это видели выше. Рим вел против евреев дорогостоящую войну, она увенчалась победой, и для авторов четырех книг было более разумным подогнать рассказ под требования момента. Так же было и для Иисуса; долгое время бывшее скрытым возбуждение в Иудее переросло в настоящее восстание, и лучше было бы стереть с этого образа размеры политического бунтаря, неспособного благосклонно принимать существующую власть. Таким образом, элементарной осторожностью было свести до минимума ответственность римлян за суд и казнь Иисуса и представить их как можно более чуждыми этим событиям. Так, Пилат представлен терпимым, примирительным и не очень склонным высказаться за поспешную казнь.18 Тем не менее, несмотря на многочисленные свободы, взятые по необходимости по отношению к действительной Истории авторами Евангелий, может быть, можно определить истинную позицию Рима в этом эпизоде?

Согласно Евангелиям, Иисус сначала был приговорен синедрионом, или Советом Старейшин, который затем привел его к Пилату, заставляя прокурора выступить против него. Действительно, у трех синоптиков Иисус был арестован и приговорен синедрионом в ночь накануне Пасхи, тогда как по еврейским законам синедриону было категорически запрещено собираться во время Пасхи.19 В Евангелиях арест и суд над Иисусом происходит ночью, в синедрионе, но еврейский закон равно запрещал собираться синедриону после наступления дня в частных домах или других местах за стеной Храма. Наконец, в Евангелиях синедрион не кажется облеченным властью выносить смертные приговоры, и именно по этой причине он отвел Иисуса к Пилату; синедрион же вполне мог приговаривать к побитию камнями. Если бы Совет Старейшин действительно хотел лишить Иисуса жизни, – то он сам по себе приговорил бы его именно к этой казни, не имея при этом нужды испрашивать разрешения Пилата.

Много раз различные авторы евангельских рассказов пытаются переложить ответственность за эти события с римлян на евреев, а именно: эпизод с Пилатом, предлагающим толпе освободить одного узника на ее выбор, как это часто делалось по обычаю во время праздника Пасхи, говорят нам Марк и Матфей. Но на самом деле эта версия совершенно ошибочна,20 и многие ученые сегодня пришли к соглашению и признали, что римляне никогда не проводили такую политику. Предложение римского прокуратора – Иисус или Варрава? – есть чистая фикция, как чистой фикцией является его нежелание выносить смертный приговор Иисусу и его вынужденное подчинение пожеланию толпы. В действительности было совершенно немыслимым для представителя римских законов, а в особенности для такого жестокого человека, как Понтий Пилат, склониться перед капризом народа, и еще менее того – спрашивать его мнение. И мы повторяем, что цель этой басни состояла в том, чтобы освободить римлян от ответственности, переложить ее на евреев и сделать из Иисуса персонаж, способный понравиться будущим читателям четырех Евангелий.

Вполне возможно, что не все евреи были абсолютно невиновны во всем этом, и, кроме того, даже если они боялись угрозы этого царя-священника, претендующего на трон своих предков, то римская администрация не могла открыто применить репрессивные меры, способные вызвать огромное по своим масштабам восстание евреев. Следовательно, для нее гораздо более разумным было сделать так, чтобы этот человек был открыто предан своими же соотечественниками, и в этих целях она, возможно, использовала услуги саддукеев. Тем не менее, остается очевидным одно: Иисус был жертвой римской администрации, римского правосудия, римского приговора, грубости римских солдат и казни, приготовленной исключительно римлянами для врагов Рима. Иисус был распят не за «преступления» по отношению к евреям, за его деятельность, которая угрожала римской империи.21

Подробности распятия

6) До того, как быть казненным, Иисус смог родить ребенка, и, если ему удалось выжить, то еще одного или нескольких. Но имеется ли серьезное доказательство того, что он избежал смерти или того, что распятие было всего-навсего обманом?

Личность Иисуса, такая, какой она появляется в Евангелиях, делает распятие в некотором роде необъяснимой вещью. Действительно, нам говорят, что его главными врагами были влиятельные евреи из Иерусалима; но эти враги, которые не нуждались ни в каком согласии Рима, чтобы побить его камнями, прекрасно могли между собой решить уничтожить этого надоевшего им человека. Кроме того, Иисус, как говорят Евангелия, не вступив в конфликт с римской властью, нимало не нарушив ее законов, был, тем не менее, приговорен римлянами, согласно их эдиктам и процедурам. Еще более удивительно то, что назначенной ему карой было распятие – смерть, уготованная, как мы уже видели, тем, кто был виновен в преступлениях против империи. Следовательно, не можем ли мы заключить, что Иисус не был таким уж невинным в плане политическом, что и хотят сказать Евангелия, и что тем или иным образом он спровоцировал гнев, но не евреев, а римлян?

Все равно, его смерть на кресте окружена противоречиями, и мы можем, забегая вперед, сказать, что это распятие, как его описывают Евангелия, вовсе не имело причин быть для Иисуса роковым.

В самом деле, римская практика распятия происходила технически очень точно разработанным способом.22 После приговора жертву бичевали, она теряла много крови и очень скоро приходила в состояние сильной слабости. Потом его руки либо привязывали ремнями, либо чаще прибивали гвоздями к тяжелой горизонтальной балке, ложившейся на шею и плечи. С этой ношей приговоренный направлялся к месту казни, где эту балку вместе с жертвой поднимали и прибивали к вертикальному столбу или колу.

Таким образом подвешенный за руки, распятый больше не мог дышать, если только его ноги не были также прибиты к кресту – тогда он мог на него опереться, чтобы приподнять грудь, освободить легкие и совершать слабые дыхательные движения. В таких условиях, и особенно, если казненный отличался хорошим здоровьем, у него был какой-то шанс прожить еще один или два дня, находясь, правда, в состоянии, близком к агонии. Так, некоторые казненные, у которых ноги имели хоть какую-то опору, продолжали жить на кресте в течение некоторого времени, прежде чем умереть от истощения, от жажды или, если гвозди были ржавыми, от заражения крови. Чтобы прекратить страдания и ускорить смерть, жертве иногда перебивали ноги или колени, как поспешили это сделать, согласно Евангелиям, палачи Иисуса. Это не было продиктовано садизмом, но, наоборот, жалостью, в данный момент это было «убийством из милости», чтобы ускорить смерть; давление на грудь жертвы быстро становилось невыносимым и быстро влекло за собой полное удушье.

Сегодня все заставляет верить, что автор четвертого Евангелия был из них всех единственным очевидцем распятия. Как он утверждает, ступни Иисуса были прибиты к кресту, что позволяло ему кое-как дышать, и ноги не были перебиты. Теоретически он мог прожить еще достаточно долго; но едва его подняли на крест, спустя всего несколько часов, к нему приходит смерть, и сам Пилат в Евангелии от Марка (XV, 44) удивляется, что Христос так быстро умер.

Отчего же умер Иисус? Не от удара копьем, так как четвертое Евангелие уточняет (XIX, 33), что к этому моменту он уже был мертв. Тогда от истощения, от грубого обращения, которые он перенес? Возможно, но не обязательно, ибо все эти условия, вместе взятые, не влекли неизбежную смерть, по крайней мере, так быстро. Но кое-что еще кажется подозрительным. Почему, согласно тому же четвертому Евангелию, вот-вот собираясь перебить ему ноги, чтобы ускорить смерть – ведь он уже умирал, – этот способ был использован только тогда, когда смерть запаздывала?

В случае Иисуса эта последняя появляется, так сказать, в очень подходящий момент, как раз вовремя, чтобы помещать солдатам сломать ему кости, вовремя также, чтобы одно из слов Писания оказалось выполнено. По этому поводу, впрочем, многие комментаторы считают, что Иисус «запрограммировал» свою жизнь в соответствии с пророчествами Ветхого Завета, относящимися как раз к пришествию мессии. Именно по этой причине, например, Захария объявил ему, что он должен раздобыть себе осла в Вифании, чтобы торжественно вступить в Иерусалим, и этими же причинами, долженствуя совпасть с древними преданиями, объясняются и некоторые подробности распятия. Короче, эта предполагаемая смерть Иисуса, спасающегося in extremis** от очевидной кончины и позволяющая таким образом выполнить предсказания Ветхого Завета, по крайней мере, подозрительна. Heправдоподобная и слишком совершенная, она очень хорошо совпадает с приходом солдата, готового вмешаться, чтобы ускорить конец. В этих условиях не исключена позднейшая вставка в текст или исполнение плана, тщательно выработанного заранее, и все возможные предположения тяготеют больше ко второму выводу.

В четвертом Евангелии Иисус, поднятый на крест, жалуется на жажду, и кто-то тут же протягивает ему губку, смоченную в уксусе. И этот жест, переданный одинаково в других Евангелиях, в противовес прочно укоренившейся идее, не имел никакого злого умысла. Уксус, или «кислое вино«», был кисловатым на вкус напитком, который считался возбуждающим, и часто его использовали раненые римские солдаты или рабы на галерах, слишком измученные, чтобы продолжать свою работу.

Но что любопытно: в случае с Иисусом уксус производит совершенно обратный эффект. Едва Иисус его вдыхает, либо пробует на вкус, как произносит свои последние слова и «испускает дух». Такая реакция является физиологически необъяснимой, если только губка не была пропитана уксусом, а вместо него каким-нибудь наркотическим или снотворным составом, например, смесью опиума и белладонны, которую приготовляли тогда повсеместно на Ближнем Востоке... Но для чего Иисусу дали такой наркотик? Почему? Если только не для того, чтобы подчиниться требованию искусной военной хитрости и умертвить еще живую жертву? Таким образом Иисусу не только спасали жизнь, но и выполняли также, по крайней мере, видимо, пророчество Ветхого Завета.

Даже вне этого контекста другие аспекты распятия также требуют доказательств. Так, само место казни располагается на Голгофе, то есть в местности, название которой переводится как «череп», которую по традиции представляют голым холмом, напоминающим по форме череп, находящуюся на северо-западе Иерусалима. Но место распятия вовсе не похоже на таковое, ибо в четвертом Евангелии мы находим следующее описание: «На том месте, где Он распят, был сад, и в саду гроб новый, в котором еще никто не был положен» (Иоанн, XIX, 41). То есть Иисус был казнен в саду, где имелся готовый гроб или склеп, или поблизости от этого места, а не в одном из публичных мест, предназначенных для казней, не на вершине голого холма. Согласно Матфею (XXVII, 60), могила и сад являлись собственностью Иосифа из Аримафеи, богатого человека и тайного ученика Иисуса.

Кроме того, народные предания описывают распятие как важное событие, на котором присутствовала целая толпа зрителей. И здесь мы видим полное противоречие: Евангелия дают различные версии. У Матфея, Марка и Луки при казни присутствовали многочисленные друзья Иисуса, среди которых было много женщин, и держались они «вдалеке», и это еще раз подтверждает, что казнь совершалась, если можно так выразиться, в интимной обстановке, на частной территории, возможно, в Гефсиманском саду. Если этот сад принадлежал одному из «тайных» учеников Иисуса, то его использование учителем до распятия становится вполне правдоподобным.23

Нужно ли уточнять, что казнь, совершаемая в таких условиях и достаточно далеко от посторонних глаз, могла быть разработана по любому плану в качестве ожидаемого события, и у зрителей на самом деле не было возможности проверить личность казненного и еще менее того – был ли он действительно мертв.

Конечно, подобная мистификация должна была совершаться с согласия Понтия Пилата или влиятельного члена римской администрации. А такое сообщничество вполне могло иметь место, ибо Пилат был жестоким, коррумпированным тираном и, безусловно, склонным к подкупу. Почему же он колебался в выборе: обменять жизнь Иисуса на деньги или на его обещание не вмешиваться больше в государственную политику? Даже если не заходить так далеко, то все равно, бесспорно то, что он был сильно замешан в это дело, что он прекрасно знал о стремлении Иисуса к титулу «Царя Иудейского» и что он удивился или притворился удивленным столь быстрой смерти его, прежде чем согласиться – главная деталь – выдать тело Иисуса Иосифу из Аримафеи...

Согласно римским законам, тело распятого не имело права на погребение,24 и обычно вокруг крестов ставилась стража, чтобы помешать родственникам или друзьям похоронить его. Жертву оставляли на кресте на милость стихии и на съедение хищным птицам. Но Пилат, сознательно нарушая закон, позволяет Иосифу из Аримафеи снять тело. Не есть ли это явное доказательство его сообщничества, свидетельствующее еще о многом?

Действительно, в Евангелии от Марка Иосиф из Аримафеи просит у Пилата тело Иисуса. Тот, удивленный такой быстрой смертью, посылает центуриона проверить и, удовлетворенный, отдает тело Иосифу. Внешне все просто. В греческом же переводе того же Евангелия контекст гораздо более сложен, ибо, когда Иосиф просит тело, он употребляет слово «soma», которое применяется исключительно к живому телу, тогда как Пилат, согласившись на его просьбу, употребляет слово «ptoma», означающее тело-труп,25 а это ясно предполагает, что в данном случае просьба Иосифа касается живого тела, а разрешение Пилата относится к мертвому, и этот последний, быть может, лишь притворяется, считая его таковым.

Римские законы, как мы уже говорили, отказывают в погребении распятым, и в этих условиях удивительно, что Иосиф получает разрешение располагать телом Иисуса. Но для чего он просил это разрешение? Имел ли он на него права? Или же он действовал как «тайный» ученик приговоренного, и этот единственный поступок уже являлся признанием? Если только Пилат не знал уже о его убеждениях, или другой фактор не оправдывал просьбу Иосифа из Аримафеи.

Об Иосифе из Аримафеи известно немного, только то, что он был членом синедриона, Совета Старейшин, управляющим еврейским сообществом Иерусалима под эгидой римлян, и обладал весьма значительным состоянием, в которое входил сад со склепом у городских ворот. Зато определенно известно то, что он пользовался достаточно большим влиянием, чтобы поддерживать прямые отношения с Пилатом.

Средневековые легенды идут еще дальше, ибо они приписывают Иосифу из Аримафеи охрану Святого Грааля и видят в Персевале одного из его потомков. Согласно более недавним источникам, кровные узы связывали его с Иисусом и его семьей – гипотеза, позволяющая по всей законности требовать тело своего родственника и тем более разрешающая Пилату, которого легко было подкупить, отдать ему тело.

Одним словом, Иосиф из Аримафеи, богатый и влиятельный член синедриона, на самом деле был родственником Иисуса, и в этом мы видим доказательство аристократического происхождения последнего. Во всяком случае, это родство объясняет его связь со Святым Граалем и «королевской кровью».

Сценарий

Мы уже пытались построить гипотезу относительно существования потомства Иисуса. Теперь мы придадим ей новые размеры и большую связность, благодаря объяснению, хотя бы и временному, некоторых решающих деталей.

Иисус, явный царь-священник, аристократ и законный претендент на трон Палестины, попытался вернуть себе свое законное наследство. Родом из Галилеи, глубоко враждебный навязанному римлянами режиму, он рассчитывал на то, что по всей стране, а особенно в Иерусалиме он найдет богатых и влиятельных сторонников; среди них фигурировал могущественный член синедриона, возможно, один из его родственников. Благодаря своей жене или ее семье царь-священник располагал также большим домом в Вифании, в окрестностях Иерусалима, где он находился накануне своего триумфального въезда в столицу. Именно в этот дом он приглашал своих учеников на ритуалы посвящения, как это было с его шурином.

Делая это, он мог только вызвать сильное оппозиционное движение со стороны римской администрации и некоторых традиционалистских еврейских кругов, например, саддукеев, которым удалось открыто противодействовать его планам, хотя они и не смогли его полностью нейтрализовать по причине поддержки, которой он пользовался в высоких сферах. По соглашению с коррумпированным римским прокуратором они решили устроить инсценировку распятия и провести ее в частном саду, на которой присутствовали бы лишь самые близкие люди, а толпа стояла бы на достаточно большом расстоянии. Таким вот образом произошла предполагаемая казнь, в результате которой был распят неизвестный, заняв на кресте место царя-священника и сделав вид, что он быстро умер. Затем под покровом сумерек «тело» унесли и положили в могилу, вырытую рядом, откуда оно «чудесным» образом исчезло спустя день или два...

Если мы допустим, что таков был точный сценарий, то что же тогда стало с Иисусом?

В той мере, в какой нам известна история его потомства, ни этот вопрос, ни ответ на него не представляют главного интереса. Впрочем, по поводу его конца были выдвинуты самые различные гипотезы; в индийских и мусульманских легендах он дожил до преклонного возраста, находясь где-то на востоке, чаще всего упоминается Кашмир, и, со своей стороны, некий австралиец довольно убедительно поведал о том, что Иисус умер в Масаде во время взятия крепости римлянами в 74 г.26

Наконец, согласно письму, которое получили мы сами, документы, найденные Беранже Соньером в Ренн-ле-Шато, содержали «формальное» доказательство того, что Иисус еще жил в 45 г.; но где? Быть может, в Египте, в Александрии, где в то же самое время Ормус основал орден Розы и Креста, пытаясь примирить принципы христианства с древними дохристианскими таинствами? Или же в окрестностях Ренн-ле-Шато, где, как говорили, было спрятано мумифицированное тело Иисуса, – такая гипотеза объясняла бы зашифрованное послание из пергаментов Соньера: «ОН УМЕР ЗДЕСЬ»...?

По нашему мнению, шансов на то, что он сопровождал свою семью до Марселя, мало. Во-первых, из-за его плохого физического состояния; во-вторых, потому что его присутствие представляло бы ненужную опасность для его близких. Следовательно, ему было лучше остаться в Святой Земле и со своим братом, святым Иаковом, продолжить продвижение к своей цели.

Итак, мы вынуждены признать, что мы не можем сформулировать удовлетворительную гипотезу о том, что сталось с Иисусом после распятия, но, повторяем, в пределах нашего расследования эта деталь нам не кажется главной. Зато больший интерес, на наш взгляд, представляет судьба его шурина, жены и детей. Действительно, мы видели, что они, вместе покинув Святую Землю на корабле, высадились в Марселе. Обладательница бесценного сокровища, Мария из Магдалы, Магдалеянка, взяла с собой во Францию «Санграаль», «королевскую кровь», священное будущее дома Давидова.


*

«Вифания» по-французски произносится «Бетани» или «Бетанина» – «Bethanie», «Bethania»

 

**

in extremis – в последний момент (лат)