Глава I. Лазейка в Царство Небесное


Сказал безумец в сердце своём: «Нет Бога»

(Пс. 13:1,52:2)

В качестве эпиграфа к началу «Кладезя бездны» (далее: «Кб»), автор цитирует стихи Откровения Иоанна Богослова:

  1. Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю,
    и дан был ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны,
    и вышел дым из кладезя… И из дыма вышла саранча на землю,
    и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы…
    и мучение от неё подобно мучению от скорпиона…
    В те дни люди будут искать смерти, но не найдут её…
    Царём над собой она имела ангела бездны…

    (Апок. 9)

Затем, в начале обращения к читателю («От автора»), в кратком монологе автор «Кб» очерчивает проблему, суть которой перекликается с извечными вопросами человечества – кто мы, откуда пришли, куда идём?

  1. Кладезь бездны. Что это за кладезь?
    Это – Истина. Знания о нас самих.
    Но почему эти знания столь мучительны?
    Почему люди будут искать смерти и не найдут её?..

В самом деле, почему? Прежде всего, почему будут искать?..

Наверное, не все читатели «Кб» готовы согласиться с трактовкой этого места «Откровения» – той, которую предлагает автор «Кладезя...» Но если даже и принять такое толкование, то есть, допустить, что кладезь бездны Иоанна, это кладезь скрытых до поры знаний, и что «порции» этих знаний, по мере извлечения их из бездны сокровенного, будут причинять людям боль и страдания, сопоставимые с мучениями от укуса скорпиона; и что Аваддон – это ангел Истины* и хранитель тайных знаний.., то всё равно, вопрос о смерти остаётся открытым. Почему люди будут искать её?

* «Кладезь бездны», ч.2, гл. 2.

Если предположить, что из-за нестерпимых страданий, тогда непонятно, что может воспрепятствовать «искателям смерти» свести счёты с жизнью, ибо смерть, как написано, убежит от них. И что это за знания такие, что могут «кусать» или «жалить»? Может быть, речь идёт об угрызениях совести, о раскаянии, самобичевании, неизбежно сопутствующих истинному познанию себя самого?

«Кб» содержит немало «информации для размышлений» на эту, и прочие интригующие темы. Но прежде чем мы уделим более пристальное внимание некоторым аспектам этой информации, я предлагаю обратиться к ещё одной книге, другого автора, и окинуть беглым взглядом всего несколько её страниц.

Это изданная в 1993 г. в Санкт-Петербурге, «Священная загадка»*

* Майкл Байджент, Ричард Лей, Генри Линкольн, «Священная загадка». Изд. АО «Кронверк-Принт»,
   АО «Норма-Пресс», МГП «Ривакс», С-Пб 1993 г. Перевод с французского Ольги Фадиной.

Перевод книги на русский язык выполнен О. Фадиной. А написал её некто Генри Линкольн, человек, пишущий для телевидения, в соавторстве с двумя своими единомышленниками. О предыстории создания этой книги Г. Линкольн так рассказывает во введении к «Священной загадке»:

  1. В 1969 году, следуя по Севеннской дороге, я совершенно случайно обнаружил небольшую книжку, причём на первый взгляд очень незначительную. И если бы по ходу чтения я не обнаружил некую недоговорённость, странное умолчание автора, то я положил бы её в стопку книг, которые после каждого отпуска накапливаются в моём шкафу…

О чём же поведала Г. Линкольну невзрачная книжица?

А вот, о чём…

  1. 1 июня 1885 г. маленький приход Ренн-ле-Шато (Франция – С.П.) получил нового священника. Беранже Соньеру тридцать три года. Он красив, крепкого сложения, энергичен... умён.

    (Г. Линкольн)

Отнюдь, не под стать блистательному священнику шли дела в самом приходе. Лишь спустя несколько лет после вступления в должность, удалось Б. Соньеру собрать необходимые средства для ремонта обветшавшего здания церкви. Наконец, в 1891 году он приступает к реставрационным работам.

  1. По ходу работ ему пришлось перенести на другое место алтарный камень, покоившийся на двух колоннах… одна из этих колонн оказалась полой, и внутри… Соньер находит четыре пергаментных свитка.
    (…)
    В последнем документе содержались отрывки из Нового Завета на латинском языке. Только на одной стороне пергамента слова были расположены непоследовательно, без пробелов между ними, и в них были вставлены лишние буквы, а на обратной стороне строчки были оборваны, расположены в полнейшем беспорядке, и некоторые буквы были написаны над другими. Очевидно, это были шифры, и некоторые из них очень сложные, и без ключа расшифровать их было невозможно. Позже они будут фигурировать в работах, посвящённых Ренн-ле-Шато, и в фильмах, снятых Би-Би-Си, представлены они будут следующим образом:
  2. BERGERE PAS DE TENTATION QUE POUSSIN TENIERS GARDENT LA GLEF PAX DCLXXXI PAR LA CROIX ET CE CHEVAL DE DIEU J'ACHEVE CE DAEMON DE GARDIEN A MIDI POMMES BLEUES
  3. Если этот текст безнадёжно запутан и непонятен, то другие имеют хоть какой-то смысл, например, на втором документе из букв, написанных над словами, складывается следующее послание:
  4. A DAGOBERT II ROI ET A SION EST TRESOR ET IL EST LA MORT
  5. (Г. Линкольн, «Священная загадка»)

Эти таинственные тексты представлены в «Священной загадке», также, и на русском языке, в дословном переводе О. Фадиной. Выглядят они, соответственно, так:

  1. ПАСТУШКА НЕТ СОБЛАЗНА ЧТО ПУССЕН ТЕНЬЕ ХРАНЯТ КЛЮЧ PAX DCLXXXI КРЕСТОМ И ЭТОЙ ЛОШАДЬЮ БОГА Я ДОБИВАЮ ЭТОГО ДЕМОНА ХРАНИТЕЛЯ В ПОЛДЕНЬ СИНИХ ЯБЛОК
  2. ДАГОБЕРТУ II КОРОЛЮ И СИОНУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТО СОКРОВИЩЕ И ОНО ЕСТЬ СМЕРТЬ
  3. (Г. Линкольн  &  О. Фадина)

Дорогие читатели! Не ищут ли миллионы энтузиастов по всей земле разнообразные сокровища, смотря по тому, что они есть в их понимании?

Но в чьём понимании, скажите, сокровищем является смерть?!

Тайны, тайны, тайны… Не веет ли безнадёжностью от всех этих тайн?

Природа – сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

(Ф. И. Тютчев)

Приободритесь же, друзья мои! Пессимизм тайн не раскрывает! В мире, вообще говоря, есть только одна – Великая Тайна Бытия. И лишь она одна достойна безраздельного внимания, самозабвенного поиска и, если хотите, беззаветного служения всею жизнью! К постижению этой Великой Тайны во все исторические эпохи и времена пролагались пути. Безвестные учителя мудрости – люди, которых, зачастую, весь мир не был достоин, и знаменитые мыслители; учёные и философы; энтузиасты-одиночки и целые рыцарские ордена и конфессиональные сообщества; добросовестные исследователи и откровенные шарлатаны… – кого только не имело человечество своими поводырями на этих путях! И что же?

Из тех, что мир прошли и вдоль и поперёк,
Из тех, кого Творец на поиски обрёк,
Нашёл ли хоть один хоть что-нибудь такое,
Чего не знали мы и что пошло нам впрок?..

(О. Хайям, р. № 925)

* * *

Итак, вместе с автором «Кб» мы говорили о вероятных (или невероятных?) последствиях для человека приобретения им новых знаний.

Но почему об этом вообще нужно говорить? Разве человек не есть Homo Sapiens? Не приумножает ли он свои знания ежедневно и ежечасно с незапамятных времён? И разве для кого-нибудь ещё секрет, что знания обладают как созидательным, так и разрушительным потенциалом?

Но жизнь продолжается, и никто не ищет спасения от знаний в смерти. Напротив, именно спасения от смерти люди ищут в знаниях. И кто же, как не сами они «высвобождают» при этом разрушительный их потенциал? А потому, не знания опасны, а людская безрассудность, делающая их такими!

Так не требует ли справедливость, признавая неустойчивую, двойственную природу человеческого эго, увлекаемого то добром, то злом, тем не менее, почтительно склониться перед могуществом его же, человека, Разума, вызволившего из мрачных пещер палеолита полудикого варвара, и вознёсшего его к царственным высотам современной цивилизованности! И ныне покоряющего на службу человеку всё новые и новые знания об окружающем мире, углубляясь в неимоверно тонкие его структуры, и охватывая невообразимые космические дали...

Впрочем, нет нужды в перечислении заслуг и завоеваний разума людского – они прекрасно всем известны. Но вспомним о тех бесславных сражениях, в которых разум наш раз за разом, неизменно терпит поражения…

С бесстрастной холодностью непокорённых вершин, с вековой незыблемостью седых пирамид, с повергающей в смятение душу загадочностью Сфинкса, встают перед нами три коротеньких, «простеньких» вопроса: Кто мы? Откуда пришли? Куда идём?

Мы бессильны перед этой «троякой» загадкой, потому что знание, как некогда изрёк философ Фрэнсис Бэкон, – это сила! А мы не знаем.

Впрочем, последнее утверждение небесспорно – так, или иначе, но вопросы эти безответными не остаются. Нам известны, по меньшей мере, два варианта их решения. Одно принадлежит науке, другое теологии. В силу принципиальных различий, существующих между научным мышлением и религиозным сознанием, выработанные ими ответы соотносятся между собой, как «да» и «нет». В связи с этим, триада вопросов перерастает в «тетраду»; возникает четвёртый, всем вопросам вопрос: что есть истина?

Поразмыслим хотя бы над тем, кто к ней ближе – наука, или религия? Религиозными предрассудками, основанными на слепой вере, конечно, можно сразу пренебречь по той простой причине, что пред/рассудок исторически (эволюционно) пред/шествует рассудку, следовательно, уступает последнему в способности распознавать истину.

Не будем, однако, уподобляться фанатичным стратегам воинствующего атеизма, вследствие собственной слепоты не делающим различия между слепой, суетной верой, иначе говоря, суеверием, и верой, питаемой духовными наитиями (к чему вы отнесёте их – к мистическим прозрениям, или к расстройствам психики – не имеет решающего значения), столь же достоверными для религиозного сознания, как для вас небо над вашей головой и земля под вашими ногами, и так же доступными пониманию упрямого безбожника, как спектр радуги – созерцанию крота.

Не будем, говорю я, выплёскивать с водой ребёнка, отметая с порога всё (и только потому!), что не поддаётся исследованиям лабораторными методами.

Авторитарный характер и догматическое содержание теологии, как сообщает СЭС (см.: ТЕОЛОГИЯ), делают её несовместимой с принципами свободной научной и философской мысли.

Что ж, справедливо! Догматизм, это ведь тоже, своего рода слепота, или, по меньшей мере, близорукость. Однако о собственной авторитарности наука предпочитает не трубить, прикрывая её маской «свободы мысли». На поверку же, в своей непримиримости, наука и религия – «два сапога - пара», но не шагающие в ногу, а нещадно пинающие друг друга, в тщетных усилиях доказать который из них правый, а который левый. А за их бескомпромиссным противостоянием, в людской массе пульсирует живая Вера, не только не стеснённая пресловутой «научной основой», но и не ограниченная рамками теологического её эрзаца, раз и навсегда выработанного церковью с помощью колхозных методов на так называемых, Вселенских Соборах, и

  1. Если бы люди веры стали рассказывать о себе, что они видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребён и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убеждён, ибо сомнение его стихия
    (…)
    Кто не допускает особого религиозного удостоверения.., тот должен в изумлении остановиться перед всемирно-историческим фактом религии, как каким-то повальным массовым гипнозом и помешательством. Кто не хочет принять здесь простой и естественной (но почему-то для него метафизически недопустимой) гипотезы религиозного реализма, тот должен противопоставить ей теорию массовых галлюцинаций…

    (С. Н. Булгаков, «Свет невечерний»)

Беда, как раз, и заключается в «если бы». Люди истинной веры никогда не смогут рассказать обо всём, что они «видели и узнавали», ибо это непередаваемо. Да будет ведомо несведущим, что благ Господь, и говорить о том благе, что Он даёт, значило бы говорить о глубоко личном, интимном, значительно более интимном, нежели то, что традиционно может быть выражено этим словом, словом земным, человеческим, словом «плотским». А тот, кто всё же пытается говорить, делает это от «невмещаемости» в нём дара Господня,

  1. Ибо от избытка сердца говорят уста

    (Мф. 12:34)

Ну а то, чем «окормляют» нас духовные отцы – вмещает ли наш трезвый рассудок? Нет, ни в коем случае не вмещает! Мы, приверженцы рационалистических взглядов, живущие в реальном мире, где жизнь весны полна, не желаем формировать наши представления об окружающем мире и тем более, о себе самих, под воздействием богословского опиума!

В самом деле, погрешу ли я против истины, если скажу, что религия (или теология, что в контексте наших размышлений одно и то же), коснеющая в тисках собственных догм, встречает, тем не менее, в душе человеческой более сочувствия, чем выхолощенная материалистическим скальпелем наука. Мне отраднее верить в то, что я образ и подобие Божие, и что Бог мой Творец, и мой Отец, со всеми вытекающими отсюда последствиями, нежели знать, как то велит наука, что якобы я царь Природы, или венец эволюции, и всё в таком же духе, а на поверку –

  1. ничтожнейший микроорганизм, в несказуемом ужасе смерти вцепившийся в глиняный шарик земли, и летящий с нею в ледяной мгле…

    (инж. Гарин)

Но какое дело до чувств и веры моему рассудку! Так не должно быть – и баста! Здравый смысл и его критерии – вот шлагбаум для иллюзий, пытающихся прокрасться в сердце, и галлюцинаций, норовящих завладеть умом. Неотразимым аргументом рассудка, опровергающим каноны сюрреалистических представлений о мире, является существование такой модели мировоззрения, которая не нуждается в «присутствии» в мире Бога. Своим основанием модель эта имеет добытые наукой объективные знания об окружающем мире. Что такое мировоззрение?

  1. Целостная картина действительности, складывающаяся из ответов и вопросов, касающихся смысла жизни, иерархии ценностей, возникновения мира и законов его развития, это и есть мировоззрение.

    (Ю. А. Шрейдер, «Природа», № 5, 1990 г.)

Распространение, популяризация, пропаганда знаний является прерогативой науки. Обратимся к ней с нашими вопросами: ау, наука! Кто мы, и куда идём?

Наука измышляет гипотезы. Ответы её таковы, что лучше их не слышать. Вот те основания, на которых базирует она свою модель мировоззрения:

  1. Окружающий нас мир един в своей материальности. Это значит, что в нём нет ничего, кроме материи, не существует никаких потусторонних, сверхъестественных сил, независимых от материи и стоящих над ней
    (…)
    Те или иные результаты, которые получаются в процессе научных исследований, становятся знанием лишь в том случае, если они укладываются, вписываются в определённую научную систему, созданную всем ходом человеческого познания – научную картину мира, целостную совокупность представлений об общих свойствах и закономерностях природы, складывающуюся в результате обобщения…
    Вне научной картины мира любые результаты… вообще лишены какого бы то ни было смысла.

    (В. Н. Комаров)*

* см. сборн. В. М. Кандыба, «Чудеса и тайны всех времён». С-Пб, «Лань», 1997 г.

Понятно, что не обнаружив никаких сил, стоящих над материей, научная система, созданная всем ходом человеческого познания лишь сферы материального, попросту, не включила их в свою картину мира, что отнюдь, не даёт последней лишних козырей перед иными концепциями мироздания (кстати, обязанными своим существованием также, человеческим, а не марсианским познаниям), безжалостно «лишёнными» смысла, ибо как раз, наоборот –

  1. Утрата целостности мировоззрения, редукция картины мира, за счёт исключения из неё каких-то важных аспектов, приводит к бессмыслице.

    (Ю. А. Шрейдер)

Нет никаких проблем у тех, кто почитает за знание представление о мире, как о чудовищных размеров, самозаводной механической игрушке, где люди и не люди вовсе, а «оловянные марионетки», которых слепая бездушная природа без устали переплавляет всё в новых и новых болванчиков, добавляя, по своей непредсказуемой прихоти, к одним отливкам немного золота и серебра, к другим же – меди и свинца. Нет проблем у тех, кто убеждён в том, что физиологически, он потомок обезьяны, а как личность, пришёл из «ниоткуда» и неминуемо уйдёт в небытие…

  1. Судя по всему, легенды о загробном мире имеют физиологические причины
    (…)
    Наверное, опыт тысячелетий, за которые случаи оживления при клинической смерти… были далеко не единичны, правильно всё это описывает и правильно формирует легенды, но это только легенды…
    Жизнь индивидуума конечна, как таковая нигде не консервируется, но результаты её остаются всегда. Человек, его интеллект, результаты и способы его мышления сохраняются в том, что он сделал за свою жизнь, будь то хорошее или плохое. И эта "душа" давно прошедшего всегда зримо, весомо, присутствует во всех творениях рук человеческих…

    (А. М. Хазен; «О возможном и невозможном в науке». Москва, «Наука», Главн. ред. физ-мат. лит-ры. 1988 г.)

Нередко обращение человека к религии (или обращение в веру) интерпретируется, как проявление малодушия, как уход от трудностей реальной жизни, поиск утешения, забытья в иллюзии самообмана. Хотя это совершенный вздор, тем не менее, допустим на минуту, что это так. Но не является ли для убеждённого рационалиста-атеиста, сообразным его представлению, но бесконечно более слабым утешением ура-патетические прокламации о бессмертии человека, таящемся, якобы, в творениях его рук и бренной памяти о нём, запечатлённой в названиях улиц и пароходов, в поминаниях его (и, кстати, далеко не всегда добрым словом) потомками?

  1. А может быть, есть какая-то лазейка... –

– кисло иронизирует А. Хазен, скорее всего над собственными помышлениями о «загробном мире», помышлениями непрошенными и непроизвольными, вопреки убеждённости в «бессмертии» своей «весомой и зримой» души,

  1. – мало ли какие сложные, непонятные вещи открывает и открывает современная наука. Может быть, там, в открытом и ещё не обследованном, или совсем не открытом есть эта лазейка? Ведь хочется же, чтобы она нашлась...

Ну разве не ощущается в этом монологе, обращённом к наивному, мечтательному читателю, некоего «привкуса автобиографичности»?
Наверное, желая поскорее покончить с собственным чувством горечи, так и сквозящим в речи, автор её спешит подвести черту под сентиментальными рассуждениями:

  1. К сожалению её нет!
    Этот приговор носит окончательный характер!

И уже бесстрастно, будто заколачивая в крышку гроба последний гвоздь:

  1. Невозможно… Запрет фундаментален и категоричен!

Но кто, или что, – хотелось бы спросить, – наложил этот запрет? Физические законы? Но ведь они не властны над силами, стоящими выше материи!

  1. Во многих научных книгах и учебниках говорится об ограничениях, которые накладывают физические законы на возможности создавать полезные процессы и устройства. И такие ограничения, бесспорно, существуют. Но каждое из них основано на приближениях, на конкретных свойствах физических процессов. Об этом часто забывают, запрет становится само собой разумеющимся…
    Вообще говоря, это неплохо, так как быстрая оценка невозможности решения полезна и важна. Но в результате развития науки и техники возникают задачи, существенно отличные от актуальных ранее. Если в них учесть то, чем раньше пренебрегалось, то, не опровергая ставшего очевидным ограничения, можно его обойти и получить нужный результат.

    (А. М. Хазен)

Что же известно науке о таком весьма полезном процессе, как жизнь?

  1. Наука постепенно понимает, что в основе всего живого лежит удивительная простота, отображаемая огромной сложностью конкретных взаимосвязей.
    (…)
    Даже профессионалы изучили в этом море только открытого далеко не всё.
    (…)
    Загадок в человеческом организме ещё слишком много.
    (…)
    Запрета на новые открытия… нет.

    (А. М. Хазен, «О возможном и невозможном в науке»)

Нужны ли комментарии? А ведь речь идёт об открытиях, законах, ограничениях и  т. п., действующих в пределах мира причин и следствий – мира физического, природного, мира материального…

Гениально ошибается уважаемый г. Хазен, утверждая, что жизнь индивидуума не консервируется. Безусловная истинность этого утверждения искажена только полуправдой и неверным смысловым акцентом. Жизнь УЖЕ «законсервирована» в бренной человеческой оболочке, проникнутой недолговечным, преходящим сознанием «я» индивидуума, и которой, действительно, конечный пункт странствий – кладбище, подобно тому, как изношенной одежде место на свалке.

Но ведь не «я» наследует Жизнь, а рождающееся «свыше», духовное «Я» человека, и рождающееся в человеке же! Потому-то и Христос – Сын Божий и, одновременно, Сын человеческий. «Я» есть Путь и Истина и Жизнь, но никак не «я»!

  1. И вот свидетельство Иоанна, когда Иудеи прислали из Иерусалима священников и левитов спросить его: кто ты?
    Он объявил, и не отрёкся, и объявил, что я не Христос

    (Ин. 1:19-20)

«Учители Израилевы»!, неужели это так трудно понять, и не смущать мир сообщениями о том, что в почках или селезёнке бессмертие не найдено!

И простите за вульгарное сравнение, но даже для того, чтобы вскрыть банку консервированной свинины, требуются и элементарный навык, и инструмент, и какое ни есть усилие.

А потому прав уважаемый Александр Моисеевич в одном, и прав безусловно: лёгкого пути, «лазейки» в Царство Духа, действительно, не существует. Как и в Писании сказано: Царство Небесное силою берётся! И не прилагающий усилий к тому, чтобы «восхитить» его, конечно, может только мечтать, переступив «за гроб», найти там Жизнь.

* * *

Итак, научный подход к интересующим нас вопросам, бесспорно, импонирует рассудку в большей степени, чем голословные богословские проповеди. Однако наука не много преуспела в исследовании той области Неведомого, которую превратила для себя в запретную зону: Невозможно! Запрет категоричен! Неровен час, услышишь: Стой! Стрелять буду! Не удивительно, поэтому что, несмотря на высокий авторитет современной науки, которого, при всех её «грехах», у неё не отнять, в вопросах мировоззренческого характера научную позицию разделяют далеко не все, и «извечные» вопросы продолжают волновать человечество.

Что предпочесть в данной ситуации, религиозные догматы, или научные версии?

Решается это интеллектом искателя истины, в каждом конкретном случае, индивидуально.

Я хотел бы принять теологическую концепцию сотворения мира, но не могу принять её исключительно на веру.

Я хотел бы не безосновательно (и не без- со-знательно) верить, но знать! Наука предлагает мне знания (?..) о зарождении жизни на земле из какой-то смутной субстанции, о спонтанном усложнении организации живых существ и постепенном превращении примитивных амёбы, или туфельки – в человека. Но мне почему-то не хочется верить в эти «знания»...

  1. …появление сложной психики в природном мире не объяснимо чисто адаптационными потребностями. Более того, оно приводит к опасности саморазрушения мира.
    (…)
    В естественнонаучных теориях эволюции до сих пор нет удовлетворительного объяснения того, как возникает усложнение организации живых существ, вплоть до появления разума. Ссылка на случай – это уход от ответа, а во всех попытках найти объясняющий механизм, природе так или иначе приписываются некоторые черты, которые традиционно приписывались Богу.

    (Ю. А. Шрейдер)

Вот кабы иным теологическим догматам, да научную достоверность!

  1. И всё же познавательные амбиции человека состоят в поисках безусловного знания – будь то научные утверждения или доказательства существования Бога.

    (Ю. А. Шрейдер)*

* Статья доктора философских наук  Ю. А. Шрейдера  «Возможен ли синтез науки и веры», напечатанная в майском номере за 1990 г. журнала «Природа», представляет собой рецензию на книгу польского философа-науковеда Юзефа Жичиньского «В окружении науки и веры», изданную в Кракове.
После процитированных здесь слов, в статье следует фраза: «Автор подвергает сомнению саму возможность такого безусловного знания». Читателям должно быть понятно, что «автор» в данном случае, это – Ю. Жичиньский. К сказанному остаётся добавить, что пан Жичиньский отнюдь, не одинок в своём сомнении…

Любопытные складываются обстоятельства! Мы не имеем ответов на самые животрепещущие вопросы, касающиеся нас самих. Мы не находим их для себя ни в стенах НИИ, ни внутри церковных оград. Но как только нашему вниманию предлагается вожделенное Знание, мы внезапно начинаем интенсивно жестикулировать, и недвусмысленно выражаем своё мнение, относительно правдоподобности сенсационных открытий, не давая себе однако, труда вникнуть в их суть. А зачем?! Существуют ведь непреложные табу, «фундаментальные и категоричные», позволяющие дать «быструю оценку невозможности», и любое сообщение о нарушении этих «запретов» есть, стало быть, не что иное, как дутая сенсация…

Читающий эти скучнейшие строки, сейчас наверное, встрепенулся – что такое? Вожделенные знания? Кто предлагает?

Признайся, читатель, «чтиво» это навевает дремотную апатию? Вот я и решил вывести тебя из этого состояния, и чтобы окончательно разогнать сон, расскажу теперь прелюбопытную историю встречи с человеком, э-э… ну, скажем так, не совсем обычным.

Город Ленинград, или Санкт-Петербург, славен во многих отношениях. Например, неповторима его архитектура, и  т. д. Особое очарование придают облику ночного города, в пору летних белых ночей, вздыбленные над Невой пролёты разводных мостов. Облагороженные гранитом набережные в это время года и суток – излюбленное место прогулок влюблённых парочек и просто бесшабашной молодёжи.

Разведённые мосты – внушительное зрелище – это своего рода, достопримечательность города, где всегда есть «ночные туристы». Но почти всегда присутствует у этой достопримечательности и другой контингент зрителей – невольных, проводящих здесь минуты, а порой и часы в томительном ожидании возобновления связи с противоположным берегом реки. Это водители автомобилей, как «чайники», так и работающие в ночную смену, «профи». Случалось и мне, не раз и не два, поспевать аккурат к урочному часу графика разводки мостов, и тогда, если не хотелось спать, не оставалось ничего лучшего, чем побыть некоторое время «туристом».

Однажды, когда такое произошло в очередной раз, я, прогуливаясь в стороне от шумных компаний, мечтательно созерцал блики огней, трепетавших в колыхавшемся чёрном зеркале реки, отрешённым взглядом провожал большие и малые «посудины», бесшумно, словно призраки, бесконечной чередой скользившие по водной глади; и вообще, пребывал в полудремотном забытьи. Не хотелось ни о чём думать, ни кого-то видеть или слышать.

Увы, моё символическое уединение вскоре было нарушено, и я ещё надеялся, что не надолго, когда подошедший молодой человек «студенческого» возраста испросил огоньку. Однако, прикурив сигарету, он не поторопился уйти и как будто бы искал удобный повод заговорить. Я смилостивился над ним и, хотя и не нарушая молчания, взглядом всё же выказал ему своё расположение выслушать его. «Студент» мгновенно это понял и заговорил возбуждённо, как о давно наболевшем.

– Я не понимаю, – начал он без долгих предисловий, – почему все смирились с неудобствами, связанными с разводкой мостов! Неужели никому не приходит в голову мысль о простом решении, позволяющем обеспечить судоходство по Неве, не препятствуя движению наземного транспорта?

Молодой человек был, видимо, не из числа праздной публики и досадовал на обстоятельства, вынуждавшие его задержку. Подкупало то, что он беспокоился о транспорте (а ведь ночью, как известно, общественный транспорт «не ходит»), хотя сам был пешим. Кроме того, любопытно было узнать, каким же представлялось ему простое решение транспортной проблемы, и я не удержался от вопроса.

Я спросил его, – правильно ли я понял, что возможно простое решение, позволяющее вообще отказаться от разводных мостов?

– Именно так! – подхватил мой собеседник, воодушевлённый моей заинтересованностью, – я давно пришёл к этой идее и не понимаю…

– Каким же образом этого можно достичь, – поинтересовался я совершенно простодушно, поскольку ни в речи, ни в мимике «студента» не заметил ничего необычного, настораживающего, ничего такого, что могло сулить подвох.

– Это же очень просто, – стал он охотно объяснять, наверное обрадованный тем, что нашлась живая душа, готовая выслушать его и, может быть, оценить идею, – всего-то и нужно для этого – углубить русло реки под мостом!

– ?!.

Я не поверил своим ушам!

Я пристально вгляделся в его лицо, посмотрел прямо в глаза… Весь облик этого парня был обликом нормального, в здравом уме человека.

Теперь уже не сводя с него глаз, с трудом сохраняя невозмутимый вид, я снова переспросил, – правильно ли я понял, что нужно под мостом поднять со дна реки грунт так, чтобы в русле образовалась впадина необходимой глубины, очертания и размеры которой тут же примет и водная поверхность, и тогда корабли смогут как бы подныривать под мостом?

Ответ ночного незнакомца был утвердительным. При этом ни тени смущения или неуверенности не промелькнуло на его лице, ни признака иронии или шутки не обнаружила интонация голоса...

Мне стало не по себе и я, под благовидным предлогом, поспешил расстаться с этим странным «рационализатором».

Впоследствии я неоднократно вспоминал эту встречу и всякий раз не без внутреннего содрогания.

Люди с психическими отклонениями всегда производят тяжёлое впечатление, но те из них, у которых недуг не накладывает явного отпечатка на внешний облик, вообще, внушают ужас. Встречаешь-то «по одёжке», казалось бы, нормального человека и вдруг, перед тобой «оборотень»! Брр…

Можно только гадать, сколько же их, этих несчастных людей, одержимых идеями-фикс, ходит-бродит вокруг нас. А ведь у них, наверное, у всех различный характер и неодинаковая степень «помешательства», так что иные могут своими идеями даже увлечь, в особенности, если идеи эти затрагивают пограничные области познанного?..

  1. Новые, даже самые оригинальные и неожиданные идеи в науке оказываются эффективными только в том случае, если они отталкиваются от уже достигнутого знания, опираются на глубокий анализ новых фактов, реально существующих противоречий между этими фактами и привычными представлениями. В противном случае свободомыслие в науке превращается в голословное отрицание существующего знания, которое тормозит развитие науки. И если в истории человечества атеистическое свободомыслие способствовало освобождению науки от влияния религии, то произвольное свободомыслие, как это ни покажется на первый взгляд неожиданным, объективно толкает её к религии. Да иначе и быть не может, поскольку всякий отход от научных принципов познания и понимания окружающего нас мира, неизбежно, ведёт к сползанию на религиозные или околорелигиозные позиции. Именно с этой точки зрения необходимо оценивать всевозможные околонаучные построения, будь то псевдонаучные сенсации или околонаучные мифы
    (…)
    ...когда ненаучные построения упорно выдаются за научные, начинается псевдонаука. Активность, граничащая с демагогией – одно из характерных отличительных качеств псевдоучёных. Они всячески рекламируют себя, свои "открытия" и свои "теории", громогласно обвиняют "официальную" науку в косности, консерватизме и догматизме
    (…)
    Он (псевдоучёный – С.П.) старается окружить себя такими же "несостоявшимися гениями", авторами других бредовых теорий и стремится создать как можно больше шума на многие годы, не допуская объективной проверки своих творений. Воздействуя на массовое сознание ... он предлагает "простые", "понятные", "красивые" ... гипотезы, способные увлечь малокомпетентных людей…

    (В. Н. Комаров)

Несмотря на жёсткую, нетерпимую позицию по отношению к дилетантствующим профанам – позицию, кстати, очень типичную как раз для околонаучного работника, "идеолога от науки", с усердием верного стража ревностно стерегущего рубежи научной ортодоксии, автор вышеприведённой тирады, лектор и атеист-пропагандист материальных знаний, обращает взор и на другую сторону "медали псевдоучёности":

  1. С другой стороны, можно привести немало примеров из истории науки, когда принципиально новые открытия совершались людьми, пришедшими из других областей естествознания или даже вообще, из других областей человеческой деятельности, далёких от науки
    (…)
    Не исключено, что… путь увлечённого, самостоятельного изучения того или иного предмета, изучения, не отягощённого давлением со стороны авторитетов и каждодневным воздействием воззрений и мнений непосредственного научного окружения, является одним из наиболее эффективных путей к будущим открытиям.

    (В. Н. Комаров)

Отдав должное упрямому факту положительного влияния на развитие науки отдельных свободомыслящих творцов, Виктор Ноевич, словно набрав воздуха в лёгкие, с новой энергией обрушивает свой обличительный гнев на "псевдоучёные" головы.

  1. К сожалению, ничего общего с такими людьми не имеют авторы бесчисленных "гипотез", "теорий" и "научных переворотов", изложение которых чуть ли не ежедневно поступает в адрес Академии наук, научных и научно-популярных журналов и других учреждений, занимающихся научными исследованиями или их популяризацией
    (…)
    Нередко встречаются и "ниспровергатели", одержимые идеей неполноценности современной науки. Они считают всех учёных-профессионалов безнадёжными консерваторами, ретроградами… Эти люди без всяких на то оснований почему-то убеждены в том, что научные проблемы, даже самые сложные, можно разрешить очень простыми средствами. И они ничуть не смущаясь, берутся, засучив рукава, решать фундаментальные проблемы, нередко располагая лишь элементарными сведениями из школьного курса физики и математики.

    (В. Н. Комаров)

Мне трудно состязаться в красноречии с профессиональным лектором, за долгие годы поднаторевшим в практике выкорчёвывания из сознания соотечественников ростков религиозности. Мне нечего противопоставить железной логике его аргументов. Поэтому, я даже не пытаюсь в чём-либо возражать ему. В то время как я цитирую очередную и, пожалуй, лучшую из лекций этого современного Савла, у меня горят уши от стыда за мои куцые сведения из курса школьного обучения.

Правда, я не брался, засучив рукава, решать фундаментальные проблемы науки, но вот некоторые «красивые и впечатляющие гипотезы» – был такой грех – однажды, предложил вниманию редакции одного из периодических научно-популярных изданий.

Это был опрометчивый шаг – там оказались компетентные люди!

Ответ редакции, за подписью зав. кафедрой физико-математического отдела, г-на Т-кого, я храню, как дорогую реликвию. Из десятка слов, составляющих текст этого ответа, ровно половина – изъявление вежливости и добрых пожеланий. Остальное – тактичное уведомление о незаинтересованности моими идеями. К чести редакции, её отношение к своим психически неполноценным адресатам следует признать, по меньшей мере, щадящим. Ибо не подлежит сомнению тот факт, что содержание моего послания было расценено, как бред душевнобольного человека. С равным успехом я мог бы предложить идею углубления русла Невы.

Признаюсь, получив от ворот поворот, я почувствовал себя уязвлённым, и учёные предстали перед моим мысленным взором, как неисправимые консерваторы и ретрограды. Но по трезвому размышлению, когда неправедное негодование улеглось, я понял, что ожидание от учёных людей заинтересованности в том, чему они никогда не поверят на слово, а если увидят, то глазам своим не поверят, чрезмерно претенциозно. И я перестал сердиться, и более того, даже стал сочувствовать тем сотрудникам научных учреждений, которым, быть может, приходится сдерживать бешенство, сочиняя по долгу службы вежливые ответы на бесчисленные письма подобных мне идиотов.

И ещё я понял, что мне не остаётся ничего другого, кроме пути самостоятельного изложения результатов своего творчества, если я не хочу похоронить их. Не взыщите же строго, господа учёные, специалисты в областях разнообразных «…логий» и профессионалы всевозможных профилей – делаю это так, как умею.

Как видите, я не препятствую «объективной проверке своего творения».

Как не препятствовал этому и автор «Кб» – где вы были?!

Сто тысяч экземпляров «Кладезя бездны» – и ни одной рецензии, никакого резонанса, ни отклика, ни мнения – гробовая тишина…

Судя по всему, беспокойство проявил один лишь Сатана, да видимо излишнее, ибо

  1. народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце своё, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем…

    (Ин. 12:40)

Воистину, нет пророка в своём отечестве!
И вот – нет его... С нами нет.

  1. Почему же… все так боятся узнать о себе чуть-чуть больше?
    Учёные говорят: "Этого не может быть… данные надо проверять…"
    Ну так проверяйте. Кто вам мешает?

    (А. Кисель)

Так кто же мешает, господа учёные?

Казалось бы, неспособность науки решить какую-то проблему должна восприниматься её служителями болезненно – как, своего рода, «научная импотенция». И действительно, может ли возникнуть хоть один вопрос в любой области знаний, на который наука тотчас не бралась бы отвечать, строя догадки, выдвигая гипотезы, а то и попросту, нагромождая невразумительные трескучие фразы, только бы не обнаружить свою несостоятельность. В подобной ситуации, если найден долгожданный ответ на какой-то вопрос, не разумно ли, отбросив меркантильную амбициозность, признать открытие, сделанное не в стенах научной лаборатории? Не естественно ли возрадоваться найденному знанию, которое само стучится в двери высокоучёных кабинетов?

Увы, наивным было бы полагать, что фиговыми листьями заумных ярлыков, без колебаний навешиваемых наукой на нерешённые проблемы, она прикрывает только своё неведение. Всё обстоит куда более прозаично (ещё «прозаичнее» может быть только пошлость!)

Дело в том, что Наука, как единый социальный институт, целостный живой организм – благое пожелание, а в действительности фикция. В действительности, эта сфера человеческой деятельности представляет собой разрозненные, относительно мирно сосуществующие отрасли, раздробленные, в свою очередь, на бесчисленные ответвления, направления, течения, и  т. п.  И в каждой из этих «тьмы тем епархий и приходов» – свои специалисты! Мирное их сосуществование, как раз и зиждется на принципе невмешательства к соседям в чуждые пределы. В противном случае, междоусобная свара неминуема.

Яркий пример подобного, более чем полувекового столкновения, имевшего место в стане высокоучёных мужей Англии, описан археологом, доктором исторических наук В. Е. Ларичевым в одной из его книг – «Колесо времени».*

* В. Е. Ларичев, «Колесо времени», изд. «Наука», Новосибирск, 1969 г.

Внимание автора «Колеса…» к конфликту на берегах туманного Альбиона, естественно, не было обусловлено пристрастностью к сучку в глазе соседа, – ему ли, учёному историку было не заметить прежде, бревна «в собственном глазе», когда история нашей отечественной науки, пожалуй как ни в одной стране мира, полна тёмных страниц. Нет, автор «Колеса времени» не намеревался высвечивать в неприглядном виде характер взаимоотношений учёных в обществе «загнивающего капитализма», что в ту пору, в общем-то, почиталось признаком хорошего тона. Но нет, пример этот показателен не в отношении к условиям политического «режима», или национальности, или эпохи, и т. д., но применительно к психологическим слабостям человеков, коими, прежде всего, являются учёные. Поэтому, то ли это в Москве, то ли это в Париже – не имеет значения в данный момент...

История, рассказанная В. Ларичевым, в основных чертах своих, типична для сценариев именно, межотраслевой «драчки» учёных.

Мизансцена в «пьесе» такова.

На переднем плане специалист с мировым именем в области астрономии, успешно приложивший метод звёздной науки к решению некоторых задач археологии.

На заднем плане археологи, которым археологические изыски специалиста по Солнцу, как бельмо в глазу – основанные на математико-астрономических расчётах, археологам они

  1. показались… не более, чем ловкими манипуляциями очередного любителя колпачить профессионалов.

    (В. Е. Ларичев)

Таковым, при первом приближении к сути конфликта, могло быть впечатление историка от нетерпимой реакции специалистов по древностям на вторжение в их вотчину чужака – профессора астрофизики Королевского колледжа, члена Лондонского Королевского общества…

Но не сбрасывая со счетов фактора характерного для англичан консерватизма, В. Е. Ларичев вскрывает представляющуюся более правдоподобной подоплеку, мягко говоря, недружелюбного отношения английских археологов к своему весьма уважаемому, именитому соотечественнику, нарушившему, однако, принцип мирного сосуществования служителей науки:

  1. В оценках Стоунхенджа специалисты по древностям предпочитали… использовать излюбленный в затруднительных случаях и, как им представлялось, неотразимый по силе, а главное, академической многозначительности, ход: если объект непонятен, то его следует объявить "культовым", предназначенным "для отправления обрядов", а то и "торжественных ритуальных процессий".

    (В. Е. Ларичев)

После чего, можно было успокоиться и почивать на лаврах – кто осмелится оспаривать результаты исследований специалистов! И когда неожиданно такой смельчак всё же находится, встречают его, понятное дело, настороженно. Однако…

  1. За подобной безмерной осторожностью археологов скрывалось, пожалуй, не стремление придать своей науке безупречный академический лоск и не желание сохранить профессиональную репутацию, как представляют порой сложившуюся в начале века вокруг Стоунхенджа ситуацию. За сим таилось нечто обескураживающе банальное… – ЛЕНИВОЕ НЕЖЕЛАНИЕ вникнуть в суть сложных для гуманитарного ума "астрономических аспектов" археологических памятников и, главное, боязнь прослыть "академически несерьёзным" или, что уж совсем страшно, "свихнувшимся чудаком". А многозначительная характеристика загадочного объекта, как "ритуального" – в сущности, стыдливое прикрытие бессилия исследователя проникнуть в сокровенный смысл объекта, который он взялся изучать – по традиции проходила легко.

    (В. Е. Ларичев, «Колесо времени»)

Перенесёмся в нашу страну.

  1. Поздним вечером в апреле 1988 года по Центральному телевидению миллионы людей впервые в нашей стране смогли увидеть, что такое телекинез. Появившаяся перед зрителями, Нинель Сергеевна Кулагина…

    (В. Кулагин)*

* см. сборн. В. М. Кандыба «Чудеса и тайны всех времён»

Уважаемые читатели! Ознакомьтесь, пожалуйста, с рассказом В. Кулагина о феномене Нинель Сергеевны, даже если вы сидели поздним апрельским вечером 1988 года у экрана телевизора – и у вас будет возможность убедиться в том, что для иных наших научных работников, «консерватор» и «ретроград» – завышенные комплименты!

  1. Пока охотники за "сенсациями" мутят воду вокруг экстрасенсов (размножившихся сегодня в устрашающих количествах) профессиональная наука показала, что воздействие электромагнитного излучения на определённых частотах может эффективно использоваться ... проводятся конференции ... печатаются статьи. Однако, любой научный работник, который захочет обратить серьёзное внимание (?!! – С.П.) на эту область неизвестного, наталкивается на психологические препятствия, на неизбежность в любой момент незаслуженно оказаться посмешищем.

    (А. М. Хазен, «О возможном и невозможном в науке»)

Действительно, сегодня на дворе наугад брось камень – попадёшь в «экстрасенса». Или – в псевдоучёного.

Но вы, уважаемые господа покорители научных вершин, проглядели алмаз, ослепительно вспыхнувший в грудах этой руды!

Ваша, извините, «страусиная» стратегия, или ленивое нежелание, могут оказаться причиной потери приоритета в открытиях, равных которым не было в обозримой истории цивилизации! Если идеи автора «Кб» получат научное признание прежде за пределами России, весь цвет отечественной науки заслуженно окажется «посмешищем», в виду всей планеты, и на долгие годы (то, что у наших чиновников от науки, в отношении открытий, «позднее зажигание» – не секрет; вот только за державу обидно!)

Ибо на устах людей грядущих поколений будет фраза, произнесённая автором «Кб» по-русски! Фраза, смысл которой понятен всем без исключения, как сторонникам и ревнителям ХРИСТИАНСКОЙ ВЕРЫ, так и её противникам и гонителям, на каком бы наречии ни изъяснялись они, к какому бы роду-племени ни принадлежали.

Впрочем, сам я говорю сейчас на языке, адаптированном к сознанию, сформированному под влиянием авторитета естественнонаучных взглядов.

Идея, гипотеза, приоритет, научное признание и т. п. – всё это категории мышления научных деятелей, тогда как данная работа, как уже говорилось, не научного характера и выполнена отнюдь, не на соискание научного признания – стану ли обращаться за оценкой бриллианта в пункт приёма стеклотары?!

Понятие науки объемлет не только определённую человеческую деятельность и её результаты, но и людей, занятых этой деятельностью. И если эти люди, будь то академик, профессор, рядовой научный сотрудник или студент учебного заведения, не смогут «вместить» информацию, предлагаемую вниманию читателей данной книги, это их беда. А может быть, счастье. Но сама эта информация не нуждается ни в чьих аплодисментах, равно как и от неприятия не может умалиться, она просто ЕСТЬ!

Такого рода информация во все времена составляла предмет тайных (эзотерических) знаний, доступных немногим посвящённым – знаний, о которых в миру лишь циркулируют легенды.

В исключительных случаях, только за неосторожное намерение предать огласке сокровенные детали подобной информации, человек платил жизнью.

И, как правило, платил за реализованное намерение.

  1. Есть тайное знание и существуют пути, которые ведут к нему. Существует иное познание, чем познание научного мышления
    (…)
    К "тайным наукам" причисляют обычно ещё иную область знания. Это не живая наука, а остатки, осколки и обрывки древней науки, которая в человечестве предшествовала науке современной. Современные учёные (напр. Фрэзер в своей книге "Золотая ветвь") констатируют единство и тождество приёмов магии и колдовства во всех странах, во все эпохи и всех народов. …Древняя магия была такой же наукой о силах природы, как и нынешняя наука …Эти несвязные пережитки и лоскуты древнейшей науки о природе хранились и хранятся до сих пор в человечестве и до сих пор не утратили некоторого практического значения. Пережитков этой древней науки ...заменённой современным положительным знанием, ни в каком случае не следует смешивать с истинной тайной наукой
    (…)
    За последние годы в России возрос до небывалых размеров интерес ко всем "тайным наукам": к спиритизму, магии, астрологии, хиромантии, о чём свидетельствуют книги и журналы по этим вопросам, появляющиеся в количестве всё возрастающем. Тому, кто хочет разобраться в этих вопросах, издания эти не только не смогут помочь, но наоборот – скорее затемнят его и окончательно собьют с толку. Ни в одной области знания нет такого простора шарлатанству, намеренному и ненамеренному, нигде истина не перепутана до такой степени с ложью и обманом…
    (Не в бровь, а в глаз! И не вчера ли это сказано? – С.П.)
    Между тем, в основе тайных наук лежит вполне определённый, точный и строго логический метод, нисколько не исключающий естественнонаучного метода познания, но только пользующийся иными приёмами и опытами, а также, иными априорными данными…
    Для познания метода тайных наук, конечно, проще всего обратиться к индусским, греческим и средневековым первоисточникам. Но здесь, кроме отсутствия переводов, читатель натолкнётся ещё на непреодолимые трудности при разрешении того символического и условного языка, которым написаны эти книги. В сущности, язык этот очень точен и не более условен, чем язык современных научных исследований, испещрённых химическими и алгебраическими формулами, но для понимания его надо иметь ключ. Современные европейские авторитеты по оккультизму не дают этого ключа… Частью они, как Папюс, тоже грешат шарлатанством... а более серьёзные, как Элифас Леви и Гюайта или не начинают с первых ступеней, или не договаривают до конца.

    (Максимилиан Волошин; «Наука и религия», № 2, 1990 г.)

Почему эти науки сохранялись в тайне? И кто удостаивался чести быть посвящённым в них?

Не претендуя на полноту ответа, можно с уверенностью сказать, что не только, и не столько знания оберегались от людей, но хранителями этих знаний оберегались люди, не готовые к их восприятию.

  1. Человек, раб своих страстей, или предрассудков этого мира, не может быть посвящённым, он никогда не достигнет этого, прежде чем не реформирует себя
    (…)
    Человек, любящий свои идеи и боящийся их потерять, пугающийся новых истин… должен закрыть эту книгу, так как она бесполезна и опасна для него…
    Если что-нибудь в мире дороже для вас разума, истины и справедливости, если воля ваша колеблется, либо в сторону добра, либо – зла, если логика вас пугает, если голая истина заставляет вас краснеть, если вас оскорбляют, затрагивая укоренившиеся предрассудки – сразу осудите эту книгу и не читая её, поступите так, как если бы она не существовала…

    (Э. Леви «Учение и ритуал Высшей Магии»)

  1. Высшие доктрины есть страшное, нестерпимо тягостное бремя для слабых умов. Проникая в них и не будучи в состоянии быть усвоенными, они извращают всю психику, в корне нарушают всякое равновесие … многие теории и догматы эзотерического учения, будучи плохо понятыми, или неверно истолкованными, могут привести … к интеллектуальному краху – безумию…

    (В. Шмаков, «Основы Пневматологии»)

Как отмечает автор «Кб», всё то, о чём он написал, это

  1. лишь первые ласточки… И прежде чем сотня или тысяча, вдруг прозревших граждан, не обрушила на нас шквал непонятной информации, следует начать самим находить её и изучать.

Прошло немало лет после выхода в свет «Кб», но мир не изменился. Это может означать только одно: мир не услышал своего посвятителя.

Я буду осторожнее в прогнозах и не стану говорить о сотнях и тысячах «прозревших граждан». Считанные индивидуумы, из тех немногих, кого Творец на поиски обрёк и, может быть, десятки разрозненных между собой их последователей – вот, кто изредка будет бросать луч света сидящим во тьме и тени смертной, но этот свет рассеется – знания растворятся и истают в недрах общественного сознания, подобно тому, как медленно, но неотвратимо гаснут в атмосфере огни святого Эльма...

И тогда эти люди соберутся, однажды, вместе – маленькой такой компанией, и один из них скажет остальным: «Братья! Перестаньте, наконец, метать бисер…» После чего, компания обретёт статус тайного общества, и знания, которые будут в безраздельном, теперь, владении членов этого общества, для «внешних» превратятся в огромный такой секрет...

Нынче, дорогие читатели, как сторонник идей А. К., и продолжатель его исследований, я посвящаю вас в начатки, в первые ступени современного эзотерического знания, надёжно укрытого от вас бронёй ваших предрассудков, стереотипов мышления и «слабостью» (читай: леностью) умов.

Но кроме того, что вы здесь увидите, многое оставляется вам для самостоятельных поисков. Да и невозможно иначе, ибо ни одна работа, подобная этой, конечно же, не может претендовать на завершённость.

А посему, ищите. И да поможет вам Бог, и да обрящете!